Всеволод заметил, с каким презрением Калыга назвал Петра княжичем, но пропустил это мимо ушей. Бояре, как и их потомство, всегда недолюбливали Ярополка за крутой нрав, за несговорчивость и отсутствие стремления потакать их желаниям. И нелюбовь эта априори перекочевала на его сына. Пусть барчата кланялись и лебезили перед юношей, но за спиной скалили зубы подобно загнанным в угол бирюкам. Вот только юный княжич, похоже, этого не замечал. Однако Всеволод был уверен, Пётр со временем сам поймёт, где искать настоящих друзей. Людей, на которых можно положиться. Тех, кто говорит правду в глаза, даже зная, что она может не понравиться. Тех, кто прикрывает в бою спину, а не пытается воткнуть в неё кинжал. Он должен будет научиться, как его отец, ставить эту зарвавшуюся, избалованную свору на своё место. И когда этот момент настанет, в чём Всеволод не сомневался, он хотел бы оказаться в первых рядах зрителей, да что там, он бы самолично подавал розги для экзекуции дворян. А пока… Пока воевода заглянул за откинутый полог шатра.
Внутри было темно и душно. Всеволоду пришлось немного постоять, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку. Когда тени стали приобретать чёткие края, он разглядел юношу, лежащего на войлочной попоне, кинутой поверх лежанки из сосновых веток. Измятый, скомканный кафтан торчал у него из-под головы, а на ногах всё ещё были измазанные грязью, потерявшие весь свой лоск сафьяновые сапоги. Всеволод присел рядом и с беспокойством посмотрел на Петра, сопящего с полуоткрытым ртом. Как же князь был юн. Совсем мальчишка. Глупый мальчишка, давший ослепить себя лоску фривольной жизни опричников. Впрочем, Всеволод не мог его в этом винить, да и не хотел. Он сам в отрочестве мечтал о весёлой, полной приключений жизни, о славе, признании и подвигах. Мечты эти, неизменный атрибут юности, обратились в пепел, истаяли горьким дымом, изошли смрадом разлагающихся тел во время нашествия Орды. Чаша, полная отвара боли, лишений и смертей, была испита им до дна. Подобной доли воевода не желал никому, а в особенности сыну Ярополка, который вырос у него на глазах.
Вздохнув, окольничий принялся стягивать с княжича сапоги. Пётр что-то неразборчиво пробормотал, дыхнул перегаром и затих. Заботливо накрыв его попоной, Всеволод вышел из шатра.
Когда воевода вернулся в лагерь, поставленный дружиной, на земле царила ночь. Звёзды усеяли небосвод мелким, тревожно мерцающим крошевом. Из-за горизонта, вспучивая серые ленты облаков, медленно выплывала луна. Её призрачный свет просачивался сквозь рубленые, неровные многоугольники окошек, образованных сплетением ветвей, и одевал лес в серебряные доспехи. Где-то в глубине чащи настойчиво и нудно ухал филин. Уставшие за день перехода кметы разошлись по палаткам, предавшись тяжёлому сну измотанных людей. Гулявший накануне слабый ветер стих вместе с шелестом листвы и скрипом веток. Лагерь словно вымер, погрузившись в тишину, нарушаемую лишь тихой перекличкой караульных да стрёкотом сверчков. К удивлению воеводы он оказался не единственным человеком, которому не спалось. У заглублённого в землю пепелища сидела одинокая сгорбленная фигура. Худое лицо с взлохмаченной, нечёсаной бородой подсвечивали алые всполохи догорающих углей.
– Что, Кузьма, сон не идёт?
Сидящий у костра мужик вытянул шею, испуганно озираясь. Палочка, которой он ворошил угли, выпала из рук, подняв в воздух несколько оранжево-жёлтых, тут же погасших искр.
– Да не пугайся ты так, чай не леший за тобой явился, – улыбнулся Всеволод.
– Простите, энто, не признал вас, значит, сразу. Тёмно тутоти… Ну и правда ваша… не уснуть.
– Пошто ж так?
– Душа болит, – Кузьма замолчал, поднял палочку и снова принялся тыкать ей в костёр, тревожа тлеющие остовы сосновых веток. Дымок, идущий от огня, пах смолой и горечавкой. Спутанные, обгорелые стебли травы образовали на границе пепла и выжженной земли неровный круг. Казалось, он состоит из букв какого-то неизвестного, чудного алфавита.
– За своих переживаешь? – догадался Всеволод.
– А как не переживать? За жену, за дочерей… Их у меня… таво, двое значит. Прям бабья артель какая-то. Одна спесивица на выданье ужо, да и вторая на подходе. Как начнуть вместе с матерью донимать, так хошь в лес-то и сбегай. Заели словно блохи, а всё ж родная кровь. Скучаю по ним… и боюсь… Когда с деревни к вам в Марь-город подавался, Скверность ужо под самый частокол подступать стала. С тех пор минула седьмица. Что за это время приключилось? Неведомо. А моя хатка с краю, у самого частокола притулилась. Оттого-то и не сплю…
– Честно говоря, никто так и не понял, что за напасть такая вас преследует, – усаживаясь рядом, промолвил воевода, – расскажи о ней подробней что ли, раз уж всё одно не спится.
Кузьма скривился, и его лицо, резко очерченное тенями, превратилось в гротескную маску злого скомороха. Отвернувшись, мужик сплюнул.
