Честно говоря, она старается чтобы отвлечься от гнетущего чувства усталости, навалившегося на нее из-за постоянного присутствия Фридриха. Предлагая ему свою дружбу, она и представить себе не могла, как утомительна станет ей его агрессивная настойчивость — даже в недолгие часы индивидуальных занятий его трубный голос не умолкал в ее ушах. Он требовал внимания, он требовал соучастия, он требовал признания, он требовал восхищения, он требовал, требовал, требовал… Ей стало трудно скрывать, как она от него устала!
Хотя, впрочем, его ревность слегка щекочет ей нервы. Приятно сознавать, что такой великий ум, — а это нельзя у Фридриха отнять, — готов признать ее своим альтер эго. Кроме того, ревность Фридриха несомненно подогревает любовь Поля, очень для нее важную и дорогую.
В гостинной зазвенел колокольчик. Лу со вздохом отставила зеркало — пора было вливаться в совместную коллективную жизнь. Из-за двери уже доносилась громогласная речь Фридриха.
Все случилось стремительно и неожиданно. Впрочем, так ли уж неожиданно? Отрицательное электричество копилось на кончиках нервов и у Фридриха, и у Поля. И в один момент вырвалось наружу, — без всякой видимой причины, просто накопилось и прорвалось.
Лу и Поль стояли у окна, любуясь желтеющими кронами деревьев парка, а Фридрих, сидел за столом и, готовясь к докладу, листал лежащий перед ним толстый трактат. Лу засмеялась какой-то шутке Поля, Поль присоединился к ней. Фридрих, услыхавши их смех, поднял голову и увидел их склоненные навстречу друг другу головы. Горячая волна ревности обожгла его — он не сомневался, что они смеялись над ним.
Он давно подозревал, что они предают его, целуются за его спиной и смеются над ним. Часто по ночам, мучимый жестокой бессонницей, он прислушивался к шорохам и скрипам, представляя, как Поль на цыпочках крадется в спальню Лу. Все это время он терпел, стиснув зубы, терпение его лопалось все быстрее, и сегодняшний смех был последней каплей. С диким рычанием он смел со стола драгоценные книги, общие и свои, ворвался в свою спальню, запихнул в чемодан все, что попалось под руку, и, как ошпаренный, чертыхаясь, выскочил из квартиры.
Больше они его никогда не видели, — ни Поль, ни Лу.
Уходя, я полагал, что Вы будете радоваться моему уходу. В этом году можно насчитать добрую сотню мгновений, когда я ощущал, что дружба со мной дается Вам чересчур дорогой ценой. Я уже более чем достаточно натерпелся от Вашей римской находки — я имею в виду Лу. Я связан с Вами обоими самыми сердечными чувствами, — и думаю, что доказал это своим уходом больше, чем своей близостью. Мы ведь будем видеться время от времени, не правда ли? Я внезапно стал беден любовью, и следовательно очень нуждаюсь в любви.
Итак, любовная драма Фридриха закончилась страшным взрывом, чего и следовало ожидать. Наша прелестная девочка никогда и не собиралась связывать свою жизнь с ним. Она вообще не собирается хоть как-то связывать свою жизнь, она хочет быть свободна от всего — от любви, от правил, от морали, от обязательств, от чужого мнения. И я думаю, что она в этом преуспеет, даже если ей придется шагать по трупам — ведь ей ничто не дорого и никто не дорог. В этом, к сожалению, права Элизабет. Вот что пишет мне Фридрих:
“Моя сестра считает Лу ядовитым червем, которого нужно любой ценой уничтожить, — и поступает соответственно. Мне больно это видеть”.
И несмотря на боль, которую она ему причинила, он пытается защитить её от моего осуждения:
“И все же я прошу Вас от всего сердца сохранить для Лу то чувство нежного участия, которое Вы к ней испытывали”.
Он прав, давно уже ни одна юная девушка не внушала мне при первом знакомстве такой нежной симпатии, как Лу Саломе. Однако после Байройта я уже не знаю толком, что мне и думать о ней. Я так еще и не поняла, отчего распался их союз, но радуюсь, что Фридрих не остался на севере. Быть может, ему в его одиночестве вновь предстанут древние боги?
Я не смог задержаться в Генуе — там тоже холодно, как и в Лейпциге, и тоже одиноко. Меня понесло на юг, я сам напоминаю себе сорванный с ветки осенний лист, гонимый ветром. И наконец принесло в маленькую рыбацкую деревушку Рапалло. Там я снял комнатку на втором этаже местного трактира, стоящего так близко к морю, что шум набегающих на берег волн мешает мне спать.
Я совершенно одинок, и даже если я однажды, пойдя на поводу у аффекта, случайно лишу себя жизни — даже и тут не о чем особенно будет сожалеть. Кому есть дело до моих причуд! Даже и до моих “истин” никому до сих пор не было дела. Я в конечном счете — просто измученный головной болью полупомешанный, которого длительное одиночество окончательно свело с ума.
Дорогая подруга, неужели же нет ни единого человека на свете, который бы меня любил?
