-- А, это вы говорите насчет Струве... - отвечал Фази, успевший рассердиться до того, что голос его стал перерываться. - Что же прикажете делать с этими взбалмошными людьми? Я, наконец, устал, я покажу этим господам, что значит пренебрегать законами, явно не слушаться распоряжений Федерального совета... (334)
- Право, - сказал я, улыбаясь, - которое вы предоставляете одному себе.
- Что же мне из-за всякого вырвавшегося из Бедлама подвергать опасности кантон, самого себя, и это при теперешних обстоятельствах? Да мало еще, вместо "спасибо" они грубят. Представьте себе, господа, я посылаю к нему комиссара полиции, а он только что не вытолкал его-это из рук вон! Не понимают, что чиновник (magistral), приходящий во имя закона, должен быть уважаем. Не правда ли?
Товарищи Фази кивнули утвердительно головой.
- Я не согласен, - сказал я ему, - и совсем не вижу причины уважать человека за то, что он полицейский, и за то, что он пришел объявлять какой-нибудь вздор, написанный Фурером или Друэ в Берне. Можно быть не грубым, но для чего расточаться в учтивостях перед человеком, который является ко мне как враг, да еще как враг, поддерживаемый силой?
- Я отроду не слыхивал таких вещей, - заметил Фази, подымая плечи и бросая на меня молнии своих взоров
- Вам это ново, потому что вы никогда не думали об этом. Представлять себе чиновников какими-то священнодействующими лицами - вещь совершенно монархическая...
- Вы оттого не хотите понять разницы между уважением к закону и раболепием, что у вас царь и закон - одно и то же, cest parfaitement russe!139
- Да где же это понять, когда у вас уважение к закону значит уважение к квартальному или к городовому сержанту?
- А знаете ли вы, милостивый государь, что комиссар полиции, которого я посылал, не только честнейший человек, но и один из преданнейших патриотов; я его видел на деле...
- И прекрасный отец семейства, - продолжал я, - да только ни мне, ни Струве дела нет до этого; мы с ним не знакомы, и явился он к Струве вовсе не как образцовый гражданин, а как исполнитель притеснительной власти... (335)
- Да помилуйте, - заметил все больше и больше сердившийся Фази, - что вам дался этот Струве? Да не вчера ли вы сами над ним хохотали...
- Не смеяться же мне сегодня, если вы будете его вешать.
- Знаете, что я думаю? - он приостановился. - Я полагаю, что он просто русский агент.
- Господи, какой вздор! - сказал я, расхохотавшись.
- Как вздор?! -закричал Фази еще громче. - Я вам говорю это серьезно!
Зная необузданно вспыльчивый нрав моего женевского тирана и зная, что, при всей раздражительности его, он в сущности был во сто раз лучше своих слов и человек не злой, я, может, пропустил бы ему это поднятие голоса; но тут были свидетели, к тому же он был президент кантона, а я такой же беспаспортный бродяга, как и Струве, и потому я стенторовским голосом отвечал ему:
- Вы воображаете, что вы президент, так вам и достаточно чта-нибудь сказать, чтоб все поверили?
Крик мой подействовал, Фази сбавил голос, но зато, беспощадно разбивая свой кулак о перилы моста, он заметил:
- Да его дядя, Густав Струве, - русский поверенный в делах в Гамбурге.
- Это уж из "Волка и овцы". Я лучше пойду домой. Прощайте!
- В самом деле, лучше идти спать, чем спорить, а то еще мы поссоримся, заметил Фази, принужденно улыбаясь.
Я пошел в Hotel des Bergues, Фази с итальянцами - через мост. Мы так усердно кричали, что несколько окон в отеле растворились, и публика, состоявшая из гарсонов и туристов, слушала наше прение.
Между тем квартальный и честнейший гражданин, который повез Струве, возвратился, и не один, а с тем же Струве. В первом городке Ваадского кантона, близ Коппета, где жили Стааль и Рекамье, случилось презабавное обстоятельство. Префект полиции, горячий республиканец, услышав, как Струве был схвачен, объявил, что женевская полиция поступила беззаконно, и не только отказался послать его далее, но воротил назад. (336)
Можно себе представить бешенство Фази, когда он" на закуску нашего разговора, узнал о благополучном возвращении Струве. Побранившись с "тираном" письменно и словесно, Струве уехал с Гейнценом в Англию; там-то Гейнцен потребовал два миллиона голов и мирно уплыл с своим Пиладом в Америку, сначала с целью завести училище для молодых девиц, потом чтоб издавать в С.-Луисе "Пионера", журнал, который и пожилым мужчинам не всегда можно читать.
Дней пять после разговора у моста я встретился с Фази в cafe de la Poste.
- Что это вас не видать давно? - спросил он. - Неужели все сердитесь? Ну, уже эти мне дела о выходцах, признаюсь, такая обуза, что с ума можно сойти! Федеральный совет бомбардирует одной нотой за другой, а тут проклятый жекский супрефект нарочно живет, чтоб смотреть, интернированы ли французы. Я стараюсь все уладить, и за все за это - свои же сердятся. Вот теперь новое дело, и прескверное, я уже знаю, что меня будут бранить, а что мне делать?
Он сел за мой столик и, понижая голос, продолжал:
- Это уже не фразы, не социализм, а просто воровство.