Она прошла по балкону прямо навстречу ветру — куда ее всегда вел слух, когда она была слепа, лицом к шпилям собора. Осмотрела их видимые свойства и признала их за неуместные и старомодно вульгарные в сравнении со всем остальным здесь обитавшим. Живот снова дрогнул, и Сирена представила себе старый дом в тени этих шпилей. Представила Гертруду и ее родовые муки, будущее и все следствия. Спросила себя, почему мужчина, с которым она живет, ни разу не поинтересовался о растущем зародыше, в котором вполне может бежать его кровь. Сирена держала в себе эту боль за свою подругу. Крепко держала щитом против более глубоких боли и вопросов, хотя главным образом сама крепилась против будущего. Но не против бури.
Дождь был вокруг, грозя ее тонкому платью. Она отвернулась и направилась к двери. По другую сторону раздевался Измаил, готовый принять ее в объятья, — непредсказуемый и неустанный. Желание отвергнуть его удвоилось в силах, но затем пошло на попятную. Буря разразилась над соборными шпилями; они гнулись в скрипучих параллелях.
Тадеуш Муттер принял связку ключей от отца, с трудом прохрипевшего наказ о складе. Семья Муттеров поколениями служила у владельцев склада и дома номер 4 по Кюлер-Бруннен. Принимая ключи, они отказывались от христианских имен и впредь могли зваться лишь Муттерами. Личные имена были для семьи, не для работы. Но сейчас Тадеуш еще не принял наследство. Лишь исполнял временное одолжение, поскольку здоровье старшего Муттера в последние дни пошатнулось.
Тадеуш нашел дорогу до безликого склада. На его незначимость свысока уставились огромные запертые ворота. В невыразительную толстую древесину была вделана дверь поменьше, человеческого размера.
Тадеуш взглянул на ключи и выбрал один. Оказавшись внутри, сперва привык к сумраку. Осторожно запер за собой низкую дверь. В длинном помещении ничто не шевельнулось. Муттер дал четкие указания. Их наниматели грозны. В последний раз за оплошность Муттера расплатился Тадеуш. Его похитили, ему удалили хирургическим путем руки, а затем приделали обратно.
Тадеуш мало что помнил об этом изуверском случае, оставшемся в памяти чем-то отдаленным, без единого намека на боль. Забыл и время до того, как это случилось, когда он был таким же, как все. Странность рук и то, как он ими приучился пользоваться, не пугала. Первоначально их неловкость вызывала разные отношения и расспросы, их уравновешивала его досада из-за мелкой моторики. Его эмоциональный мир цепко держала упорная, но податливая паутина семьи. Никто не ждал, что он покинет дом; родители знали о жестокости внешнего мира. Никто не ждал, что он будет искать работу; Тадеуша защищало чувство вины отца и произраставшая отсюда ощутимая суровая любовь. Тадеуш стал особенным, а теперь и достойным доверия. Потому ключи вручили ему, а не младшей сестре Мете, — ведь и эта работа, как и все в мире, была патриархальной. Сегодняшняя задача оказалась проста: доставить отцово послание и не отклоняться от маршрута. Он обещал никому не рассказывать и под страхом смерти не пускать на склад другую живую душу.
Теперь он прошел по просторному зданию. Оно высилось на четыре этажа, связанных деревянной лестницей. На каждом выстроились высокие темные деревянные полки, заставленные пронумерованными ящиками. Уголки или неровные ниши по всему складу были заняты каморками помельче. По крайней мере, так себе представлял Тадеуш. Толком он осмотрел только первый этаж и заглянул вверх по лестнице в гулкий сквозняк из похожих помещений. Он здесь не для исследований. Он действовал согласно строгим указаниям отца. Нужно войти в здание, запереться и подойти к центральной стойке. Там встать на колени и произнести слова, что они так тщательно репетировали.
Он знал, что никого не встретит и что никто не придет выслушать послание. На всем пылью осела тишина; возможно, потому-то пыли и не было. Тишина согнала ее навечно, думал он. Но не истинная. Ее позволялось обгладывать по краешкам приглушенным шумам внешнего мира, затихавшим при ее замкнутом движении. Тадеуш знал, что послание услышит само здание, проглотит его голос с отцовскими словами и каким-то образом передаст хозяевам. В конце концов он вышел на стойку — простую кафедру, слитую с длинными перилами, отделявшими угол со стеллажами и пустую каморку, где однажды наверняка находилась контора. Здесь был центр здания, когда им еще пользовались для доставки большого количества материалов. Между приказами конторщика и воротами сумбурной торговли сновала рабочая сила. Теперь же неподвижность придавала нежилому зданию соборную грандиозность, которая перевешивала любое ощущение безлюдности.
Тадеуш положил ладонь на поручень и преклонил колени перед авторитетом кафедры. Он словно в одиночку разыгрывал причастие. Откашлялся, чтобы первым звуком предупредить о желании надколоть тишь.
— Сегодня я заменил след отца, Зигмунда Муттера, который в последние три дня слег с внезапной горячкой. Он передает свои извинения и просит поручить какие-то его задания мне, покамест он болен.
