Самым незаурядным открытием из последнего визита было физиологическое. Один из врачей верхнего этажа привлек его внимание к коже на шее Хинца. Вначале Шуман думал, что смена окраски — лишь обман света. Но при ближайшем рассмотрении она оказалась новым слоем здоровой кожи. Розовизна выглядела аляповатым воротником или пьедесталом между тьмой и возрастом тела и головы. Доктор рассказал, что лоскуток регенерировавшей кожи есть и на спине Кунца, и он распространяется. Пошутил, мол, к возвращению профессора они уже вырастят двух новых людей. От мысли об этом на выходе из палаты пробежали мурашки по спине. На полпути к лифту настигло воспоминание — интенсивное дежавю. Он обернулся к двойным стеклянным дверям, пока доктор поворачивал ключ в недавно врезанном замке. Шуман поднял руку, словно хотел остановить его. Но доктор ничего не заметил. Закончил свое дело и ушел. Момент сошел на нет, и Гектор опустил руку. После недолгой паузы, потраченной на попытки распробовать невидимое, он вернулся к лифту и началу путешествия, о котором мечтал всю свою сознательную жизнь.
Шуман упивался каждым мгновением поездки в Лондон, особенно в первом классе. Шел второй день его пребывания в соответствующем отеле на Стрэнде, и он ожидал в баре «Ватерлоо», готовый принять указания от лондонского агента Химмельструпа, мистера Комптона. Того, кто изначально и прислал вести, что где-то здесь держат другую находку. На часах было 12:47, и Гектор решил допить свой «гибсон», пока приспешник Химмельструпа не прибыл и не бросил на дообеденный коктейль неодобрительный взгляд. Как раз закусил пропитанной джином луковичкой, когда в бар вошел увалень в дождевике. Не могло быть сомнений в том, кто это. Гектор поднялся и подошел к агенту, который отряхивался, как мокрый пес. Час спустя тот ушел; Гектор получил все нужные сведения, новую чековую книжку и неограниченное время на расследование и доклад. Все это имело величайшее значение, но казалось маловажным в сравнении с насущным и животрепещущим делом отложенного обеда. График Шумана был распланирован с огромной аккуратностью и отводил времени не больше необходимого на неторопливую трапезу и сон перед оперой и легким поздним ужином. Завтра Шуман уже приступит к расследованию всерьез. И он был более чем готов встретиться с британским Былым — пациентом 126, как его называли, — и его опекунами за рекой, в Сент-Джордж-Филдсе.
Из этой утомительной поездки хотелось выдавить все удовольствие до капли. Посему до приключения и встречи с пациентом 126 он наслаждался приватностью отельного номера. Целый час отмачивался в огромной белой ванне и еще дольше прихорашивался, готовясь впечатлять людей. После жесткого режима в доме престарелых это казалось роскошью. Он тщательно причесал, уложил и заново причесал волосы в сеть, накрывшую почти всю розовую лысую макушку. Оделся в любимый костюм и новенькую рубашку для полного эффекта. Перед выходом из отеля заказал завтрак в номер. Он не терпел вынужденную вежливость общей столовой. Коробящие фарфоровые улыбки, елейная чопорность трапезы на людях. Столовая в доме престарелых — еще куда ни шло, но о хрупком английском завтраке и речи быть не могло. Сидя у окна, выходящего на Стрэнд, он нежился в правильности мгновения. Ровно для этого случая он и привез с собой тонкую книжицу в красном переплете. И теперь сидел за заставленным столом с кофе, яичницей, хлебом, мармеладом и Вордсвортом. Англичане, думал он, — мастера слова. Некоторые почти что равны Шиллеру. Жалости достойны их бездарная музыка да грубая и раздутая живопись. Но слова — ах! Именно эпическая миниатюра Вордсворта так потрясла его в молодости. Воссоздание Лондона, увиденного с Вестминстерского моста. Модернизм простых, почти жирных линий волновал. Грандиозность заключенного в них зрелища мерцала, живительная и достоверная. Первое прочтение перенесло его в это волшебное место. В мерцающий мифический город. А теперь при наистраннейших обстоятельствах, после омерзительной войны с этой страной, на излете своего бытия он оказался здесь взаправду. Хотелось воспользоваться стихом как ключом к пониманию города. Он вновь перечел строки из той самой драгоценной книги времен его юности. И волнение захватило как прежде. Хотелось перечесть на самом мосту, но он знал, что это уже было бы шутовством. Потому просто освежил стих в памяти, чтобы произнести его себе под нос, стоя над быстротечными водами бессмертной Темзы.
Шел дождь, и воздух насытила тяжелая тьма. Он вызвал такси со ступеней отеля и быстро юркнул в едкий салон, провонявший табаком и чистящим средством.
— Куда извольте, сударь? — спросил таксист.
— Я бы хотел отправиться на южную сторону Вестминстерского моста, будьте добры.
Водитель поморщился из-за акцента и согласно буркнул.
— Сурреева сторона, бишь, — сказал он и тронулся, пристраиваясь в поток машин.
— Прошу прощения? — переспросил Гектор.
— А че, че вы сделалиль-то?
— Простите, «сделал»?
