Той ночью в свете костерка под боком часовни обе руки трудились над очисткой пистолета, разбирали с любовным мастерством, чудесным образом нашедшим из ниоткуда и только и поджидавшим, когда ему дадут проявить себя. Обе руки работали в точный унисон, чтобы вернуть оружие и его потемневшие жирные пули обратно к поблескивающей вороненой жизни. Смазали остатками лярда, взятого с собой для готовки. Так завтрак стал сухомяткой из жухлых фруктов и хрустких орехов. Сидрус жевал и таращился на дорогу.
Где-то у ее драных притоков у него были дом и инструменты, книги и оружие. Внезапно он затосковал по ним, и удивительное ощущение изгладило последнее воспоминание о проклятом болоте. Тут он вдруг вспомнил содрогание от пророчества Уголька. И одна его половина ежилась, а вторая начала сворачиваться внутри, пока что мирно засыпая и видя сны о возвращении.
Ровене исполнилось три месяца, когда Гертруда ощутила потребность размять свою независимость и продемонстрировать самой себе, что их связь не подвержена времени и расстоянию. Ей просто хотелось ненадолго передохнуть, но истинный стиль Гертруды требовал мотивации посерьезней. Ей хотелось показать внешний мир своим новым самообладанию и высшей женственности. Гертруда решилась на первую вылазку со времени рождения Ровены. Ее ожидали на позднее чаепитие в доме Сирены. Планировалось воссоединение их бывших «я» без детей, супруга и осложнений. Идея их немало захватила. До того, что Сирена по размышлении отвергла чай и с шиком заявила: «Будем пить шампанское».
Так, было решено, что машина заберет и после «чудесного вечера» вернет хмельную мать. Измаила же сошлют в сад или куда угодно, так что они вдвоем проведут время наедине.
В Эссенвальде шло великое празднование. Один из племенных царьков приветствовал чужеземного вождя и скреплял их альянс свадьбой. Они решили задержаться в городе. Показаться во всем великолепии. Через кипучий жар полудня медленно двигалась процессия воинов в экзотических одеяниях на раскрашенных верблюдах. Ехали гуськом. Горбатая грация скакунов передавалась выше, их хозяевам, волнами неторопливого, искривленного самодовольства. Золотые тюрбаны и длинные лакированные стволы древних ружей сияли и колебались над угольно-черной кожей. Поджарые глаза наблюдали за всем свысока с томным изяществом и легендарной жалостью пантер. В хвосте следовали музыканты с завывающими волынками и большими барабанами. Промеж них несли паланкин, и вождь с новой невестой взирали из темного шелкового кокона, благоухающего сандалом и потом, на прямоугольное уродство европейских зданий.
К вечеру готовили пир. Густой воздух провис от аромата жареного мяса. К музыкантам присоединились певцы, а воины безмятежно и постоянно гарцевали широким кругом у своего высочества. Эта пантомима задержала шофера. Он не мог протиснуть лимузин через круг телохранителей из опасения перед травмой. Травмой скорее для себя, чем для алых, белых и синих верблюдов и их наездников, парящих над ним и низавших улицы и переулки на свою текучую бдительность. В какой-то момент он приблизился слишком опасно, едва не перекрыв дорогу всаднику. Верблюд встал. Воин всмотрелся так, словно изучал какого-то низшего паразита перед тем, как его раздавить. Двухметровое ружье поплыло, словно палка на ленивом течении, пока не примкнулось неподвижно прикладом к плечу, уставившись в лицо шофера. Дуло было впечатляющим и голодным. Где-то у татуированной руки в золотых браслетах раздался тихий щелчок, словно звук распахнувшихся челюстей. Без единого слова машина сдала назад, и водитель принялся искать другой маршрут к дому номер 4 по Кюлер-Бруннен.
Гертруда трепетала. Задержка ее машины тревожила и растрепывала чистый и ровный разрыв с Ровеной. Все уже готово. Мете вновь и вновь зачитывали нотации. Все меры предусмотрены. Случись так, что дитя настигнет хворь или отчаяние по матери, Муттера пошлют в дом госпожи Лор. Гертруда мерила гостиную мелкими чирикающими шажками, изредка теребя гардины и стараясь выщипнуть с улицы признак своего сиреневого побега. Выехать хотелось отчаянно — доказать себе, что она сможет, что за пределами любви и подгузников ее величайшей радости все еще существует мир. Но тело изнывало по ребенку. Разбухало и теснилось в парадном платье.
Шея и запястья зудели в оковах рюш и кружев. Груди сочились и ныли. Да где же эта машина? Она утомилась и уже не хотела ничего, кроме как свернуться в своем постоянном гнездышке, прильнуть к дочери и отослать весь мир прочь. Но старая Гертруда — молодая — упорствовала. Та, кто стояла на серебряной паутинке моста над городом меж содрогавшихся башен. Та, кто разила противоестественных существ. Та, кто спасла мальчика. Та, кто занималась любовью с таким самозабвением, теперь не уступит доменной температуре материнской жилы: лени.
