Шуман сидел на длинной деревянной скамье. В этот раз ошибок не будет — профессор потребовал, чтобы от необъявленного прибытия в приемную его забрал Бэррэтт и только Бэррэтт. Всклокоченный доктор пожал ручку Гектора, переусердствовав с напором.
— Мы можем начать в комнате пациента 126, пожалуйста?
— Да-да, конечно, профессор, сюда, прошу, — заикался Бэррэтт.
Длинный проход верхнего коридора нырял в ту же невозможную перспективу, что и прежде. Они спешили вперед, иногда Гектор мешкал из-за одышки и чуть не терял суетливого врача. К ним обращались пациенты, говорили вопросы и задавали ответы. Помахал Кошатник, и Гектор встал.
— Как ваши дела, мистер… э-э…
— Уэйн, — вмешался Бэррэтт.
— Да, мистер Уэйн, как ваша новая картина?
Кошатник наклонился, пока они чуть не соприкоснулись носами. Он был одного роста с Гектором и таким же красавцем — вернее, был им раньше. Он отличался угловатым, остро вырезанным лицом с раскосыми, добрыми глазами, полными меланхолии. Гектор гадал, не еврей ли он. Изгиб лица шел вертикально, округляя лоб и подбородок от отвесного носа. Аккуратно подстриженные усики выступали за контуры тонкой челюсти. Гектор спросил себя, не считал ли Уэйн их кошачьими вибриссами.
— Очень шипасто, — сказал художник. — Извольте видеть.
Бэррэтт смешался из-за смены направления, но не стал жаловаться на желание профессора взглянуть на новые картины. Перед кроватью Уэйна стояли три новых ярких работы — так, чтобы он мог их видеть перед сном.
— Хм-м, — сказал Гектор, поглаживая подбородок. — И правда шипасто.
Портреты закладывали вираж от почти нормальной кошки до бестии с зазубренными контурами и совиными очами, чей узор топорщился и вскидывался в повторяющихся геометрических выкриках энергии. Точно контуры ожили и разбились на связанные и самокопирующиеся симметричные кляксы самих себя. В другие времена их бы назвали фрактальными. Краски были дикими и бешеными, излучались электрическими, кислотными ударными волнами.
— Свирепые создания, — сказал Гектор.
— А у него есть вкус, — добавил Уэйн, обращаясь к кошке, затем повернулся обратно к Гектору. — Вы уже приходили вместе с Николасом, интересовались.
— Верно. Вы его сегодня видели?
Кошатник подергал себя за усики.
— Каверзный вопрос, — сказал он и взял клочок бумаги. — Возвращайтесь позже.
Мрачная каморка показалась вдвое более пустой, когда Гектор спроецировал в ее узкую неподвижность сияющего улыбкой отсутствующего Николаса. Все было точно таким же. Отвратительно казенным, за исключением радио и наушников.
— Где он хранит свою картинку, о которой вы мне рассказывали? Блейка?
Они перерыли все. Ни следа.
— Значит, забрал с собой? — спросил Бэррэтт.
— Понятия не имею, доктор, он же ваш пациент, но вы сами говорили, что это самое драгоценное его имущество.
Бэррэтт был сбит с толку.
— Так и есть, картинка да радио.
Бэррэтт заглянул под детектор, проверить, не может ли она лежать там. Замер и медленно опустил голову к радио. Затем к наушникам.
— Включено, — сказал он. — Все еще включено.
— Что там? — спросил Гектор, не думая по-настоящему, что эта раздражающая игрушка может иметь значение.
— Не знаю, — сказал Бэррэтт. — Голос. Кажется, на немецком, — он протянул скелетную металлическую клипсу, словно это неведомая и подозрительная форма жизни. Гектор аккуратно поместил ее в ухо, памятуя о предыдущем опыте. Затем нахмурился и прислушался внимательнее. Металлический голос внутри кричал откуда-то издалека. Лицо Гектора изменилось. Бэррэтт смотрел и не понимал. Глаза старика больше не регистрировали его присутствие. Он остался совсем один, падал внутрь, навстречу проклятию. Только дважды доктор видел подобное раньше. В палатах. Это было осознание. Осознание, очищенное от любых защитных слоев иллюзии. Осознание трагически страдающего, что он в самом деле безумен. Молниеносная вспышка понимания, отвратительное и полное отражение самого себя. Проблеск ужасающего будущего, терзающего неизменными годами впереди. Гектор осел на кровать и выронил наушники на пол.
— Профессор Шуман. Профессор Шуман, что такое? Я могу вам помочь?
Гектор покачал головой и понял единственную причину, почему добрый Николас не хотел отпускать его домой.
— Мне нужно подышать свежим воздухом, можно выйти на улицу?
— Конечно, сэр, вам помочь? — Бэррэтт подал Гектору руку, и они вышли в коридор.
— Знаете, такова моя судьба — вечно покидать эту комнату именно так: в прошлый раз — в инвалидном кресле, теперь — это, — с полуулыбкой Гектор спустился по задней лестнице мимо дюжего сторожа, коснувшегося при их виде козырька. Теперь они стояли там, где ранее находился двор для прогулок неизлечимых. Прямо под окном Николаса. Трава была неухоженной и истрепанной. К кирпичному забору прислонилась пара кроватных рам. Шуман сделал несколько глубоких вдохов.
— Что вы там услышали, профессор?
Гектор сглотнул и наконец ответил.
— Это из фатерлянда. Бредни тирана.
— А! Я что-то читал о вашей новой политике.
Гектор одним взглядом перекрыл следующую шутливую фразу доктора и махнул рукой, обозначая, что ничего не может прибавить.
— Простите, пожалуйста… но.
