В конце ноября 1966 года, после того как окончился самый долгий перерыв в карьере
Но что было чем порождено? «No one I know is in my tree, I mean it must be high or low»[89], — гласили строчки. О чем это? Воспоминания о реальном дереве, как те, под которыми Джон когда-то играл в прятки с Питом Шоттоном под звучащий фоном оркестр Армии спасения? Или это просто наркоманская метафора, призванная выразить, что ты всем чужой и тебя никто не может понять?
Когда его просили истолковать его тексты, он порой растекался мыслью по древу, — я сам был тому свидетелем, когда мы говорили об этой песне. «Было одно место, куда я ходил играть… в детском приюте, там были праздники в саду», — ответил он. Но смысл? «Это про меня, и у меня тогда были трудные времена». Дальше шли истории о том, как он отличался от остальных — всегда, с самого детства. «Я был самым умным и классным. Никто таким не был. Об этом я и говорил… когда сомневался, гений я или безумец». Иногда, как объяснял он в другой раз, не стоит слишком тщательно исследовать смысл песен.
Ему было важнее ощущение сна, отрыва от реальности, что порождала песня, созданная при участии всей ливерпульской четверки и Джорджа Мартина. Продюсер добавил трубы и виолончели, Пол наиграл вступительное соло флейты на меллотроне, Ринго обернул барабаны полотенцами, чтобы заглушить звук, а Джордж применил новую гитарную технику и играл слайдом. Обычно в студии Джон спешил закончить запись, в отличие от Пола, который беспокоился о каждой, даже мизерной детали аранжировки. Но сейчас он, возможно, чувствовал, что и для него, и для
Новая запись ему тоже не понравилась. Он потребовал свести обе версии вместе, хоть те и были записаны в разных тональностях и с разной скоростью. Позже Мартин говорил: то была самая сложная в его жизни задача, и он справился, замедлив одну версию и ускорив другую, пока они чудесным образом не сошлись.
Много лет спустя оба встретились в Нью-Йорке, и Джон, решив подразнить продюсера, сказал:
— Эй, Мартин, как насчет заново записать все песни
— Даже «Strawberry Fields»? — спросил тот.
— Особенно «Strawberry Fields»! — ответил Джон.
Все студии на Эбби-роуд, как и прежде, были в полном распоряжении
Следующая песня, к которой они обратились, вряд ли могла отличаться сильнее. «When I’m Sixty-Four», песня Маккартни, строилась на мелодии, которую тот играл еще в дни концертов в «Кэверн», только теперь с новыми словами к шестьдесят четвертому дню рождения отца Пола. Для поклонников битла это было бы шоком: то был пастиш на песни английских мюзик-холлов тридцатых годов, который, возможно, подошел бы Джорджу Формби. Вклад Джона был минимален — ну, может быть, он добавил пару-тройку случайных строк.
У Пола были работы, которые Джон порой мог назвать слащавыми. Но в его следующей песне, «Penny Lane», ничего слащавого не было. Да, мелодия была чисто в стиле Маккартни. Но название придумал Джон за несколько месяцев до этого, когда они собирали серию образов, чтобы использовать в песне. Географически Пенни-лейн — всем известная конечная станция на окраине Ливерпуля, неподалеку от их домов. Слова были просто воспоминаниями о детстве, Джон говорил о «синих небесах окраин», под которыми они оба выросли, хотя это только в их памяти дни всегда были солнечными, — а так-то небо над Ливерпулем часто закрывали облака. «Там был банк, и трамвайное депо… и пожарные машины, если чуть спуститься…» Была и парикмахерская, а «милой медсестричкой, что маки продает с лотка», была подружка Пита Шоттона. В плане стихов то был шедевр Леннона и Маккартни, их по-настоящему совместное творение — и они были настолько в себе уверены, что даже внесли маленькую вульгарность ливерпульских парней в строчке «four of fish and finger pies»[90]. Песня была неимоверно хороша, и запись ей не уступала, а потому, когда отдел продаж EMI взмолился: «Пришлите новинку от
