Бытие полностью

Дома Хэмиш сокращал трату драгоценного фосфора просто – мочился с балкона спальни на кусты роз… или на закрытую клумбу за своим офисом. Простейшая система переработки, принятая мужчинами по всему земному шару там, где есть хоть кусочек живой природы, некогда легкая неловкость, а теперь акт земного патриотизма.

Честно говоря, ему это нравилось, и сейчас рядом не было Кэролайн, которая закатывала глаза и бормотала о «так называемом кризисе, вызванном этими мачо из песочницы».

Хэмиш улыбнулся, вспомнив об этом… и нахмурился: под конец она обозвала его лицемером за то, что в «Условиях паники» он назвал недостаток фосфора враньем – заговором производителей удобрений и радикальных защитников окружающей среды.

«В таком случае зачем ты поставил дома во всех туалетах сборники? – однажды спросила она. – Будь последовательным. Доведи дело до суда. Плати штрафы. Смывай!»

Стандартный ответ Хэмиша: «Да это просто сюжет!» – с ней больше не срабатывал. Под конец не срабатывал.

По правде говоря, об этом своем романе – переименованном ради фильма в «Ужас-сити?» а потом в «Ужас-сити!» – он жалел. Отрицание очевидного снижает правдоподобность. Но Кэролайн никогда его не понимала. «Не люблю, когда эти высоколобые говорят мне, что делать. Даже если они правы!»

Вернувшись в настоящее, Хэмиш задумался о доме Глокуса-Вортингтона. При всей роскоши туалета этот дом полностью игнорировал нехватку удобрений в мире. Может, они подкупают цюрихских чиновников, чтобы те отворачивались, когда этот огромный дом отправляет весь фосфор в канализацию вместе с испражнениями и туалетной бумагой? Утилизация сточных вод гораздо менее эффективна, а швейцарцы любят эффективность.

Если ты плутократ, это не означает автоматически, что тебя не заботит судьба планеты. Пусть даже ГВ не считается с этой необходимостью, в числе его гостей будут такие, кто думает о планете, или богатые надериты, которые хотят…

…ага!

Ладно, загадка разгадана. Ночной горшок – это жест вежливости по отношению к гостям, решившим поступать с пользой для планеты. Но какое непрактичное решение! Слугам приходится приходить дважды в день, собирать приношение. А потом мыть горшок…

Во второй раз за несколько мгновений Хэмиш испытал то состояние «ага!», ради которого жил.

«Понял. Этим ты сообщаешь мне, что можешь разослать высокооплачиваемых, элегантных, сдержанных слуг по всему огромному поместью, чтобы они вручную опустошали и протирали древние фарфоровые ночные горшки – каждый из которых стоит небольшое состояние. Отлично, я учту. Ты так богат, что тебя уже не заботит, сколько девяток в твоей квантили.

К тому же, – вспомнил он, поморщившись, – так богат, что можешь не думать ни о славе… ни об автографах».

Что и продемонстрировал Руперт Глокус-Вортингтон, когда Хэмиш преподнес ему подписанный экземпляр «Новой пирамиды»; он лишь коснулся ее кончиком пальца и приказал дворецкому унести подарок. А затем со снисходительностью, которая казалась скорее небрежностью, чем умыслом, спросил:

– Так чем же, мистер Брукман, вы зарабатываете на жизнь?

Одна из культурных пропастей между людьми, живущими к востоку и к западу от Атлантики, давно свелась к этому вопросу. Американцы сразу задают его, не понимая, что это может оскорбить.

Для нас это означает: «Какое интересное дело или умение вы сделали центром своей жизни?» Мы считаем это вопросом выбора, а не касты. Европейцы толкуют этот вопрос так: «К какой социальной касте вы относитесь?» или «Сколько вы зарабатываете?» Эта простая, предательская ошибка в фигурах речи выливается в десятилетия взаимного непонимания.

Вот только почему Глокус-Вортингтон – такой же европеец, как сами Альпы, – спрашивает об этом?

Возможно ли, что он впервые обо мне слышит? Когда я назвал ему несколько фильмов, он как будто их не узнал. Просто улыбнулся и сказал «как славно», прежде чем повернуться к следующему в очереди ученому.