Взваливает меня на руки, и мы быстро преодолеваем открытое место. Про Германа никто не спрашивает… Они не ждут, что он вернется.
За следующей лесополосой ждут три припаркованных джипа. Телохранитель забрасывает меня на заднее сиденье среднего, рядом садится Ян.
Пока охрана рассаживается по машинам, сбрасываю туфли и опускаю ступни на мягкий ворс ковриков.
Мы спаслись…
Больше не нужно убегать на каблуках и в платье. И прятаться от Богдана тоже! То, чего я жду все выходные случилось — меня спасли. Кажется, спасли…
Когда машина рвет с места, продолжаю смотреть на лес.
— Герман остался там…
— Знаю! — рычит Ян.
Он откинулся на сиденье, запрокинув голову. Дрожащими руками держит платок на поврежденном месте. Его трясет.
— Боже, — шепчу я и кричу водителю. — Есть аптечка?!
— Под передним сиденьем!
Судорожно вытягиваю ящик с красным крестом и раскрываю. Вытряхиваю, торопливо перебираю флаконы. На платке проступает темная кровь. Много крови.
— Зачем ты это сделал… — причитаю я.
Риторический вопрос, но не могу остановиться, так шокировала сцена под тентом. Ладно, первый раз, он импульсивно полоснул по пальцу. Чего не сотворишь в эмоциональном взрыве. Но второй раз, когда он сам сломал кость… От того вопля до сих пор идут мурашки по спине.
Я никогда не слышала такого крика.
Крик Яна будет мне сниться.
Он следит за тем, как я суечусь. Разматываю бинт из автомобильной аптечки, щедро поливаю перекисью водорода.
— Убери платок, Ян.
Он внимательно за мной наблюдает.
Даже бесит.
Чего пялится? Нависаю над ним, от лесных ухабов дергает и трясет, но я держусь. Аккуратно пытаюсь приподнять скомканный платок, боясь того, что под ним.
Он сам отрывает ткань от раны, со стоном поджав губы.
Машину снова встряхивает. Чуть на Яна не падаю. Накрываю бинтом кровавое месиво, которое осталось на месте пальца и смотрю в его измученные глаза.
Боль адская, наверное.
— Зачем ты это сделал… — снова шепчу я.
Хотя вопрос, наверное, не зачем.
Почему.
— Ты же меня ненавидишь, — шепотом продолжаю я. — Ты меня задушить хотел. Я тебе всю жизнь испохабила.
Каждую фразу произношу после паузы.
Я их все услышала от Яна в свое время.
Он молчит. Все слышит и взгляда не отводит. Глаза затуманены болью, он бледный, как полотно. Обессиленно полулежит на заднем сиденье, но спина напряжена. Так от боли бывает. Я так же без сил валялась на кровати, но с напряженными мышцами в ожидании новой волны боли, когда рожала…
Дышит часто, но носом. Плотно сжатые губы побелели.
Пытается перетерпеть.
— Тебе нужно обезболивающее, — роюсь в аптечке, ощущая, что плачу, жаль, что Германа нет с нами, он бы быстро понял, что вколоть. — Я не знаю, какое, Ян…
Горло сжимает спазм, и я вытираю запястьем слезы.
Я не знаю, что делать, в этом проблема.
А еще в нем.
В Яне Горском.
— Зачем… — сдавленно рыдаю я.
Просто эмоции. Копились с тех пор, как я села в самолет и теперь они выплескиваются наружу со слезами и тупыми вопросами.
Я держу бинт на кисти — это все, что могу. Надеяться, что кровь остановится. И пытаться не плакать. Ян левой рукой убирает волос с мокрой щеки и заправляет за ухо.
Он как пьяный, только от боли.
Разжимает спекшиеся губы:
— Нужно уметь жить с тем, под чем ты сам ставил подпись, Олененок… Прости меня.
Опускаю взгляд, чтобы не смотреть ему в глаза.
Не могу.
Взгляд падает на руки. На пустое место без пальца, костяшки разбиты — только не сегодня, уже поджили, ссадинам дня два. Наверное, разбил от злости, когда меня похитили. Или, когда звонил Роману, не зная, что со мной делают, а ему не отвечали. Когда кинули, как какого-то лоха. А он не такой. Ян Горский ненавидит, когда его макают лицом в грязь. Любым способом докажет свое.
— Прости, — продолжает он. — Злата и ты — моя вина. Я был уверен, что смогу тянуть время… Что я нужен им и ей ничего не сделают. Я думал, можно тянуть время и делать вид, что готовлю фирму к продаже. Но ее почти сразу убили…
— Ты бредишь, — шепчу я, хотя знаю, почему он говорит это мне.
Просто поверить трудно.
Ян Горский и чувство вины несовместимы.
— Нет, Олененок… Мне жаль, что ты… оказалась… здесь из-за меня.
Пока вожусь с правой, левой рукой Ян гладит мокрую щеку, а затем пытается оторваться от сиденья и тянется ко мне.
— Ты мешаешь, — сварливо бормочу я, мягко это пресекая. — Нужно найти обезболивающее.
Щеки и так мокрые, но рыдать у Яна на глазах не хочу. Украдкой вытираю лицо, копаясь в аптечке. Шприц. Хорошее обезболивающее. Знаю, что Ян смотрит на меня, только я упрямо делаю вид, что сосредоточена на том, чтобы сломать ампулу. Не хочу признавать, что его слова тронули меня. Но лучше всяких слов говорит отсутствие пальца. Железобетонный аргумент.
— Вколю, станет полегче.
— Ты умеешь делать уколы? — бормочет он, наблюдая, как я закатываю рукав, протираю внутреннюю сторону локтя с выпуклыми венами, спиртом и аккуратно ввожу иглу. — Не знал…
Ты еще многое обо мне не знаешь, Ян.
Он часто дышит носом.