— Случилось то, что случилось. Твоей вины в аварии нет. Менты забрали у меня регистратор, на записи видно, что тачка вылетает на встречку прямиком вам в лоб. Надо благодарить бога, что вы отделались так легко. Окажись это не малолитражка, а внедорожник, боюсь представить, как все было бы…
Даже несмотря на седативное, которое должно успокаивать, я всхлипываю.
Я не сразу замечаю, что мышцы лица Максима дергаются. Он придвигается ко мне. Кладет ладонь на здоровую половину лица, а сам опускает голову на подушку.
— Перестань плакать, Уль, — говорит мягко, но в голосе слышна боль. — Ты жива, Лешка выздоровеет. У вас обязательно все будет хорошо. Все позади. Вы в безопасности.
Не сдерживаясь, беру его руку в свою, сжимаю ладонь. Даже несмотря на успокоительное мне сейчас так страшно. Это какой-то животный ужас.
Мысль приходит резко, как вспышка губительной молнии.
А что было бы, если бы я умерла? Максим и Лешка даже не узнали бы, что на самом деле приходятся друг другу отцом и сыном. Что близкие. Самые родные.
— Ма-максим, — губы не слушаются, во рту страшно сухо. Сознание накрывает туманом, — мне надо сказать тебе, что… что….
— Скажешь, Уль, — он немного отодвигается от меня и смотрит, как мне кажется, устало, а еще немного с осуждением. — Обязательно скажешь… — туман такой мягкий и приятный. — Скажешь, Ульяна… почему мой сын носит фамилию чужого мужика…
Мне кажется. Ведь кажется же? Чудится, как в сновидении или странном мираже…
Мне все приснилось.
Это была галлюцинация от седативного. Побочка от сотрясения. Последствия удара.
Максим не мог все узнать. Кто бы ему сказал? Да никто бы не сказал.
Перед выпиской я захожу к сыну. Он уже не такой бледный, как в первые дни после аварии. Улыбается, все рвется на улицу. Бегать, прыгать.
Понимаю его.
Мальчишка. Шило в попе. Хочется активности или на крайний случай поиграть, залипнуть в телефоне, послушать музыку. А делать ничего из этого нельзя.
Вот и остается страдать в одиночестве.
Я бы хотела забрать Лешку сегодня, но, во-первых, это может быть опасно для его здоровья, а во-вторых, отопление в нашем доме так и не дали.
В домовом чате творится вакханалия. Люди поднимают все свои связи, но все без толку. Я понимаю: когда вернусь домой, буду, как пещерный человек, жить в холоде.
Надо бы купить обогреватель — жаль, что он не сможет нормально отапливать всю квартиру.
— Леш, я приеду к тебе завтра. Хочешь, привезу что-нибудь вкусненького? — щелкаю сына по носу и мягко улыбаюсь.
На лице у него синяки. Он не такой разукрашенный, как я, слава богу, но тоже нехило приложился. Провожу кончиками пальцев по скуле, Лешка шипит, и я быстро убираю руку.
— Ма, а привези мне тех булочек с корицей из кофейни на набережной? — и глазки делает такие милые-милые.
— Меня твой тренер отчитает за срыв диеты, — тихонько смеюсь.
— Э-эх, — натурально так вздыхает.
— Лех, привезу, конечно. С корицей и те корзиночки, да?
— Да! — выкрикивает и, счастливый, улыбается.
Позади слышится шорох, открывается дверь. На пороге стоит Максим. Смотрит на нас внимательно.
— Привет, — проходит по палате и протягивает руку Лешке.
Сын пожимает протянутую ладонь. Максим держит руку сына дольше чем нужно, зависает взглядом на его лице. Хмурится, будто пытается что-то понять.
— Максим, а ты зачем приехал? — вмешиваюсь.
Мне бы понять странное поведение Никонова, но это сложно. Он в последние дни молчалив и задумчив. На расспросы не отвечает. Приезжает хмурый, приходит ко мне, заглядывает к Лешке, а потом уезжает еще более хмурый.
— Я за тобой, — Никонов смотрит мне в глаза. — У тебя же выписка сегодня.
— Да, но я думала вызвать такси, — произношу растерянно.
— Я отвезу тебя домой, — настаивает на своем.
— Максим, это правда лишнее. Ты и так ездил к нам каждый день, хотя не должен был.
— Приезжал и буду приезжать. Если надо, стану наведываться по несколько раз в день, — слышу нотки злости в его голосе и решаю закрыть эту тему.
Приехал и приехал. Хочет отвезти домой — пусть.
Максим смотрит на моего сына и спрашивает уже мягче:
— Леш, ты как сегодня?
— Все супер, дядь Максим, — по-свойски выдает сын, а у Макса дергается кадык от его фразы. Лешка не замечает этого и продолжает: — Мама обещала завтра привезти булочки с корицей, я в предвкушении.
— Привезем, — кивает Макс, а я открываю рот от изумления.
Прощаемся с Лешей и выходим в коридор.
— Что значит «привезем»? — шиплю на Никонова.
— Это значит, что ты и я поедем в кондитерскую, я куплю все, что нужно, и мы привезем это… твоему сыну, — буквально выдавливает из себя последние два слова.
Когда мы выходим из стен больницы, я говорю:
— Максим, не нужно всего этого. Мы никто друг другу, просто люди, оказавшиеся в одном месте в неподходящее время. Ни к чему все эти обещания и помощь. Я справлюсь сама, правда.
Никонов медленно оборачивается и вперивается в меня взглядом.
Я подмечаю изменения во внешности мужчины, которые произошли за последние пару дней. Стало больше седых волос, он как-то посерел, будто не спал все это время. Под глазами мешки, а в самих глазах… тоска смертная.
