Я только сильнее сжал объятья, лишая омегу возможности двигаться.
— Давай поговорим, — я чмокнул его в макушку. — Или не будем, если не хочешь, но не убегай от меня.
Миша, словно птичка пойманная в силки, бился недолго. Я чувствовал, что у него попросту не было сил.
— Всё это бесполезно. Зачем разговоры? — его голос стискивали слёзы. — Всё равно это не может длиться вечно. Давай прекратим сейчас. И так ведь больно, — произнёс он вдруг в сердцах, и я понял, что он плачет.
— Если больно, давай не будем прекращать.
Из горла Миши вырвался задушенный то ли рык, то ли рёв. Короткий, он оборвался внезапно, и Миша снова забился в моих руках.
— Только до тех пор, — говорил он, пытаясь вывернуться из моих объятий, — пока я не надоем, или пока ты не надумаешь обзавестись официальной парой, или не встретишь чёртового лойде! — злость придавала Мише сил.
Он шипел и брыкался, норовя ударить меня побольнее.
— Шанс встретить лойде один на миллион, — отвечал я, когда получалось свести очередную атаку Миши на нет, — и случится это, только если я попробую его кровь. Но твоя кровь меня вполне устраивает, не вижу причин облизывать шеи других.
Накал Мишиных сил чуть спал. Он размышлял над тем, что услышал.
— Не играй со мной, Олег! Я изгой, и ты понятия не имеешь, на что я способен! — зашипел он, и я понял, что Миша не поверил в искренность моих слов.
Я оттащил брыкающегося омегу обратно к кровати и бросил на спутанные простыни.
— Не смей! — рычал он, скалясь. Из-под верхней губы выступили отростки клыков.
Я не слушал. Сорвал с Миши трусы, которые тот успел надеть. И придавил его сверху, целуя. Гадёныш больно укусил губу, а когда я попытался отпрянуть, вцепился словно озверевший пёс! Моя кровь запачкала наши лица.
Сумев перекинуть Мишу на живот, я потратил немного времени, чтобы загнуть того в коленно-локтевую, а затем, плюнув на ладонь и неаккуратно размазав слюну, толкнулся меж ягодиц омеги.
Миша, ожидаемо, не был возбуждён. Разве что пылом нашей битвы. Но я не собирался останавливаться на полпути, зная, что давно принял это решение, пусть и ни разу не набрался смелости признаться в задуманном даже самому себе. Но смысла оттягивать неизбежное не было. Все дороги вели к одной цели: я собирался оставить Мишу себе. Жизнь уже не будет прежней. Смысл отрицать очевидное?
Хотел ли этого омега, я не знал, но в том, что я ему нравился, не было сомнений, что бы он там мне ни рассказывал.
Толкаясь в непокорное тело раз за разом, я добивался Мишиной капитуляции. Настаивал, требовал, покорял, вынуждал. Миша должен был сдаться. Я не оставлял ему выбора по той причине, что, возможно, имей он его, он бы не осмелился поступить так, как хотел на самом деле.
Когда я понял, что внутри всё давно взмокло от смазки, которая теперь блестела на мелькавшем перед глазами члене, а белые ягодицы в остервенении подаются назад, то ускорился, доводя его и себя до точки. Миша выплеснулся, издав глубокий стон, а я прильнул торсом к его спине и врезался зубами.
Я не старался напиться крови, попадая в артерию, я прорезал мышцы, зацепил сухожилие и почувствовал, как оцарапал кость. Омега взвыл от адской боли и застыл, чувствуя меня внутри себя. Мы оба ощущали, как нарастает узел, добавляя агонии удовольствия. Я был снова готов кончить, на этот раз сухо. Понятия не имею, что испытывал Миша, когда его задний проход раздувало от напряжения узла, размером с кулак.
Мы так и не двигались, пока мышцу не освободила кровь, и сперма, запечатанная внутри на долгие десятки минут, не потекла наружу, пачкая нас обоих.
Тогда я прижал Мишу к себе и повалился на бок, чувствуя как под рукой успокаивается всполошившееся сердце.
— Что ты наделал? — беззвучно прошептал Миша, не веря в случившееся, но не пытаясь отстраниться.
Бежать больше не имело смысла — мы были связаны меткой до конца дней.
— То, что хотел, — спокойно ответил я, оглаживая хрупкое тело, которое теперь принадлежало мне целиком и полностью. — Теперь ты веришь моим словам?
— Олег… — с болью в голосе произнёс Миша и замолчал. Его сердце снова часто забилось.
— Мне не нужен ни лойде, ни другой омега.
— Ты даже не знаешь, какое я чудовище!.. — пропищал он — и расплакался.
— Тогда расскажи мне.
— Ты пожалеешь! — с болью предрекал Миша.
— Давай проясним, раз уж мы теперь пара.
И Миша, то ли действительно стараясь уязвить меня за глупость, то ли правда не желая оставлять грязных тёмных закоулков, заставлявших его ворочаться по ночам, стал говорить.
Он рассказал мне всё. Рассказал о крошечном местечке под названием Истрет Виль в котором провёл юность и где родители выбрали ему мужа. Вот только тот увлёкся жалким человечком — бутылкой (!) — позабыв о нём, будто и не было тех лет, что они провели вместе. Не было всех тех ухаживаний и обещаний жить вместе до гробовой доски. Миша решил наказать подлую бутылку, одурманившую его жениха. Он хотел измазать того в грязи, опорочить, унизить, растоптать.
— Парнишка-человечек оказался лойде Ласса, — тихо закончил Миша, раскрывая правду о том, по какой глупости совершил тягчайшее преступление и превратился в изгоя.
