Очень за вас рад. И за себя.
– К невесте, чай, едешь?
– Да.
– Парень видный. Как девушку звать?
– Вика.
– Вика? Ой, милый мой, я ж тоже Вика. Вот оно как.
Бабушка разволновалась. Суетливо поправив платок, она убрала под него выбившуюся белую прядь.
– Вот оно как, – повторила она. – Знатная девка?
– Да.
– Я, милый мой, тоже была – ух! Вся деревня по мне сохла. Вышла я за Алешку Зайцева, за плотника нашего. Сын первый родился, Петенька, в двадцать третьем. Саша потом, Павлик. Все воевали. – Бабушка сделала паузу. – Всех немцы убили. Двое обратно приехали, родненькие, а Павлика, младшенького, не нашли. Плакала я долго, все слезы выплакала. Снова вышла замуж. Дочка у нас родилась, Танечка. Трое внуков. К младшенькой еду, к Поличке, пока силы есть. Годиков-то много уже, годики нас не жалеют.
– Я тебе, милый мой, не мешаю? – вдруг спохватилась она. – А то болтаю тут все, а ты, чай, устал слушать бабку?
– Нет.
Он сказал правду.
У него ком стоял в горле. Ему было стыдно.
Следующие пятнадцать минут он с интересом слушал бабушку. Она много повидала – революцию, Гражданскую войну, Великую Отечественную. Такие воспоминания надо записывать, ибо однажды наступит день, когда не останется никого, кто помнил бы белых и красных, коллективизацию, индустриализацию, сталинские репрессии, трепетное ожидание новостей с фронта. Бабушка рассказала, как в их деревне немцы расстреляли четырех стариков, отказавшихся рыть окопы, как насильно сгоняли в колхозы, как ее старшему брату дали «десять лет без права переписки», – это была история. История одной жизни, история миллионов. О чем расскажет он своим внукам? О Горбачеве и перестройке? О Ельцине? О ГКЧП, бандитских разборках и либерализации цен?
Троллейбус подъехал к «Северной».
– Я выхожу, – сказал он.
– Да, милый мой, да.
Бабушка встала и тоже пошла к выходу:
– Солнышко нынче. Пройдусь. Подышу свежим воздухом, уж недолго осталось.
Они вышли.
– До свиданья, – сказал он. – Может, все-таки на троллейбусе?
– Я уж как-нибудь потихонечку, помаленечку. Оно ведь как – если на печке лежать, силы скорей кончатся. Надо косточками старыми двигать, чтоб не ржавели. Спасибо, милый, что со старой поговорил, вспомнила жизнь. А Вике скажи, чтоб за тебя держалась. Я пожила, знаю. С Богом!
Бабушка перекрестила Сашу.
Смутившись, он посмотрел вокруг (кто-нибудь видел?) и пошел дворами к дому, в котором жила Вика.
Вика и Лена снимали квартиру в старой кирпичной пятиэтажке. Там была странная планировка, с милой совдеповской оригинальностью. В комнате – не больше четырнадцати квадратов, в Г-образном коридоре – десять, а на кухоньке даже вдвоем тесно. Они жили здесь третий год, их все устраивало. Хозяйку они видели раз в месяц. Они спали на одном диване, ели за одним столом, обе были не сахар, – даже странно, что не поссорились. По мелочи цапались, не без этого, но чтобы по-крупному (как ссорятся женщины) – нет. Они даже ревность могли обратить в шутку. Лена неровно дышит к Саше? Вот ведь зараза! Как на нее обижаться? Она жизнерадостна и беззаботна. Разбрызгивая энергию, она просто относится к жизни и ждет того же от окружающих. Она обожает компании, громкие дискотеки, секс, а учеба у нее на втором или третьем месте, что не мешает ей быть хорошисткой.
Саша подошел к двери, обитой доисторическим дерматином, и нажал на кнопку звонка. Кнопку залили известью лет двадцать назад, а дерматин треснул как кожа мамонта.
Ему открыла Лена.
– Привет! – бодро сказал он.
Отметив, что ее длинная майка едва доходит до середины бедер и что под майкой на ней только трусики, он почувствовал сладостное томление духа, смешанное с тайной надеждой. Он чувствовал это при встрече с каждой красивой девушкой и не мучился угрызениями совести, списывая все на мужскую природу. Что он может поделать? Красота Лены порочная, вызывающая. Она чем-то похожа на Шэрон Стоун из «Основного инстинкта». Она блондинка с серо-голубыми глазами, которая смотрит на тебя так, словно хочет тебя. Однако не следует обольщаться: это ее фирменный взгляд для всех без исключения мужиков.
– Привет! – поздоровалась Лена. – Вика моет голову.
Она отошла вглубь коридора, а он вошел и прикрыл за собой дверь.
– Может, сразу за пивом? – спросил он. – Есть банки?
– Сколько?
– Думаю, двух хватит.
– Не лопнешь?
– Можно трехлитровую банку и пластиковую бутылку.
Лена ушла на кухню и через минуту вернулась с черным полиэтиленовым пакетом, в котором угадывалась тара.
– Выдержит?
– Я бутылку так донесу, без пакета.
– Деньги есть?
– Хватит.
– Потом скинемся.
– С женщин я беру только натурой.
– Как интересно! Я скажу Вике. Она будет рада.
Это был обмен эроколкостями – ни к чему не обязывающий и возбуждающий.
Еще раз окинув Вику взглядом и запечатлев ее в полный рост: мягкие тапочки, бедра, улыбка, – он вышел.
Когда он вернулся, его встретила Вика. Ее влажные темные волосы пахли цветами. На ней не было ни грамма косметики. Нижнего белья на ней тоже не было – он знал это. Под майкой и шортами – тело, ждущее ласки.
– Привет!
– Привет! – он чмокнул ее в губы.
– Есть страшная новость.
– Я весь в нетерпении.
– У Леночки новый хахаль.
