Но ведь осталось так мало! - послышалось стенание. Это уже не был голос, говорящий за Элизабет, как раньше; это была сама Элизабет. Осталось так мало, милый! В надвигающемся рассвете я посмотрел на траншею и медленно кивнул. Она права. Экскаватор стоял всего в пяти футах от конца, может быть, в семи. Но это была самая глубокая часть траншеи, конечно. Пять или семь футов, где находился наибольший объем грунта.
Ты сможешь сделать это, милый, я знаю, что сможешь, умоляюще звучал голос.
But it was not really her voice that persuaded me to go on. What really turned the trick was an image of Dolan lying asleep in his penthouse while I stood here in this hole beside a stinking, rumbling bucket-loader, covered with dirt, my hands in flaps and ruins. Dolan sleeping in silk pajama bottoms with one of his blondes asleep beside him, wearing only the top.
Но убедил меня продолжать работу не он. Решающим для меня стал образ Додана, спящего в своей роскошной квартире на верхнем этаже небоскреба, тогда как я находился здесь, в этой траншее, рядом с грохочущим, изрыгающим вонючий дым экскаватором, весь в грязи, с израненными руками, кровоточащими мозолями. Долан спит в своих шелковых пижамных брюках, а рядом с ним одна из блондинок в его пижамной куртке.
Downstairs, in the glassed-in executive section of the parking garage, the Cadillac, already loaded with luggage, would be gassed and ready to go.
“All right, then,” I said. I climbed slowly back into the bucket-loader's seat and revved the engine.
Внизу, в огороженном стеклом помещении гаража, стоит серебристо-серый «кадиллак», заправленный, с уже погруженными вещами, готовый к поездке.
- Ну хорошо, - пробормотал я, медленно взобрался в кабину экскаватора, опустился в кресло и нажал на газ.
I kept on until nine o'clock and then I quit—there were other things to do, and I was running out of time. My angled hole was forty feet long. It would have to be enough.
Я продолжал работать до девяти утра, а потом кончил - нужно было предпринять еще кое-что, а времени оставалось так мало. Моя наклонная траншея вытянулась на сорок футов. Этого должно было хватить.
I drove the bucket-loader back to its original spot and parked it. I would need it again, and that would mean siphoning more gas, but there was no time for that now. I wanted more Empirin, but there weren't many left in the bottle and I would need them all later today... and tomorrow. Oh, yes, tomorrow—Monday, the glorious Fourth.
Я отогнал экскаватор на прежнее место и оставил там. Он мне еще понадобится, и для этого придется отлить дополнительное количество топлива, но сейчас на это времени не было. Мне был нужен эмпирии, а во флакончике его оставалось так мало - нужно, чтобы таблеток хватило на сегодняшний вечер.., и на завтра. О да, на завтра, на славный праздник независимости - Четвертое июля.
Instead of Empirin I took a fifteen-minute rest. I could ill-afford the time, but I forced myself to take it just the same. I lay on my back in the van, my muscles jumping and twitching, imagining Dolan.
Взамен эмпирина я передохнул минут пятнадцать. Я не мог позволить себе этого, но заставил себя. Растянувшись внутри фургона - мышцы мои при этом вздрагивали и дергались, - я думал о Долане.
He would be packing a few last-minute items in a Travel-All now—some papers to look over, a toilet kit, maybe a paperback book or a deck of cards. Suppose he flies this time? a malicious voice deep inside me whispered, and I couldn't help it—a moan escaped me. He had never flown to LA before—always it had been the Cadillac. I had an idea he didn't like to fly. Sometimes he did, though—he had flown all the way to London once—and the thought lingered, itching and throbbing like a scaly patch of skin.
Сейчас он перед самым отъездом упаковывает вещи, кладет в свой кейс деловые бумаги, которые будет просматривать в пути, туалетные принадлежности, может быть, книгу или колоду карт.
А вдруг на этот раз он решит лететь? - послышался внутри меня зловредный шепот, и я не смог удержаться - из губ моих вырвался стон. Никогда раньше он не летал в Лос-Анджелес - всегда пользовался «кадиллаком». Мне казалось, что он просто не любит летать. Правда, иногда ему приходилось путешествовать самолетом - однажды он летал в Лондон, - и мысль о том, что он может полететь, неотступно билась в моем мозгу, не покидая меня ни на мгновение, словно зуд.
It was nine-thirty when I took out the roll of canvas and the big industrial stapler and the wooden struts. The day was overcast and a little cooler—God sometimes grants a favor. Up until then I'd forgotten my bald head in consideration of larger agonies, but now, when I touched it with my fingers, I drew them away with a little hiss of pain. I looked at it in the outside passenger mirror and saw that it was a deep, angry red—almost a plum color.
