Порой Джермейн выглядела этаким младенцем-Буддой — в такие минуты взгляд ее приобретал особую глубину, но оставался рассеянным, а кукольное личико застывало в маске бесстрастия. Поджав с присущим Бельфлёрам упрямством губы, она не отвечала на поцелуи, вопросы, ласковые пощипывания и даже шлепки. Она смущала слуг, неотступно следуя за ними. Она выводила из себя собак, неотрывно глядя им в глаза. Иногда она бросала игру и садилась на кованый стул в саду — тот, на котором обычно сидела Лея, — и с по-взрослому печальным видом сидела там, подперев ладонью голову. В детской она однажды поразила Ирену, восхищенно залопотав: «Птичка-птичка-птичка…» — и показывая на окно. И спустя секунд пять в стекло действительно ударилась крохотная птаха, кажется, пеночка — ударилась и, сломав шею, упала в кусты. Однажды Гарт запряг в повозку последнего оставшегося в усадьбе пони — ласкового вальяжного шетландца в бледно-коричневых яблоках — и присматривал за ней, пока Джермейн и Золотко, визжа от восторга, катались по заросшей сорняками тропинке. Гарт утверждал, будто малышка вдруг зажала руками уши и зажмурилась, а через мгновенье из-под копыт пони вылетел камень, угодивший в ось колеса, так что повозка едва не перевернулась… (В вечер своего дня рождения Джермейн не желала ложиться спать и ужасно вела себя во время купания. Лея, с пылающим лицом, принялась трясти малышку и ругать ее: «Не смей, поняла, скверная девчонка, ты же нарочно упрямишься, думаешь, ты главнее всех — нет, этого я не допущу!» — и, схватив дочь в охапку, сунула ее в кроватку. Девочка пиналась, вышвырнула из колыбельки подушку, она вопила, заходилась в плаче, давилась рыданиями, брызгала слюной и, упав на спину, забилась в истерике, но Лея, закусив губу, лишь наблюдала, не вмешиваясь: нет, манипулировать собой она не позволит. Наконец, спустя какое-то время Джермейн утомилась, вопли превратились во всхлипы, всхлипы — в тихие резкие вздохи, а потом глаза ее вдруг закрылись, и она уснула. Однако не прошло и часа, как девочка вновь проснулась и закричала с невиданным прежде отчаянием, а когда Лея бросилась к ней, малышка в мокрой от пота пижаме сидела на кровати, что-то лепеча — она вцепилась в Лею, устремила на нее взгляд и бормотала про огонь. Голос у нее был такой испуганный, что сердце у Леи оборвалось. Она успокоила дочку, переодела ее и отнесла к себе в кровать (в ту ночь Гидеон уехал по делам и собирался вернуться лишь на следующий день к чаю). Когда Джермейн уснула, Лея накинула халат и отправилась бродить по усадьбе, в страхе, что дом и впрямь загорелся — в прежние времена пожаров здесь было немало; что, если Джермейн действительно почувствовала запах дыма или каким-то образом предвидела пожар, — но, разумеется, ничего не обнаружила. В спальню Лея вернулась в четыре утра и увидела, что малышка крепко и умиротворенно спит, как и полагается годовалому ребенку.
Девочки пробыли в своем тайнике всего полчаса, когда к ним прибились двое рыжих котят недель семи от роду, крупных. Котята пробрались к ним сквозь высокую траву, и девочки встретили их умилительным аханьем: котят гладили, обнимали, целовали, скармливали им кусочки кексов и позволяли забираться Иоланде на шею, где они в ответ на ласки выпускали когти («Ой, щекотно! Ну какие глупенькие! Смотри — они так смешно топчутся лапами, и жмурятся, и мурлычат, им кажется, я их мама!» — ахала Иоланда), а затем наконец уснули на коленях у Иоланды и Кристабель.
А потом появился мальчишка.
Нет, сперва он кинул камень — здоровенный камень, упавший в воду всего в паре метров от Кристабель.
Девочки вскрикнули, а потом Иоланда завопила: «Ты, идиот, проваливай отсюда!» — решив, что это один из кузенов. Однако это был чужак — парень в рабочем комбинезоне и кепке. Лицо его скривилось в глупой насмешливой ухмылке. С силой разбрызгивая воду, он шагал по ручью.
Он запрыгнул на берег и схватил одного котенка. Прижав его к груди, он картинно надул губы и принялся грубо гладить котенка, пискляво передразнивая Иоланду, приговаривая: «Кисонька, сладенький, киса-киса-киса».
— Отпусти котенка! — потребовала Иоланда.
Он наш!
Парень не обращал на нее внимания. Он казался замкнутым и погруженным в себя, словно вокруг никого не было.
— Смотри, не напугай его, — слабо проговорила Иоланда.
Кристабель вскарабкалась на берег выше по течению и стояла, обхватив себя руками. Джермейн сидела на траве, а в ручке сжимала недоеденный персик.
Не сводя глаз с мальчишки, Иоланда медленно поднялась на ноги. Она испугалась. Но и разозлилась.
— Ты не имеешь права тут находиться, — прошептала она.
Тут парень впервые посмотрел на нее. Глаза у него были маленькими, водянисто-карими. На лбу залегли глубокие морщины, которые теперь, когда он притворно-озабоченно нахмурился, стали еще глубже.
— Это ты не имеешь права тут находиться, — проговорил он.
Не выпуская из рук котенка, он надвинул кепку ниже на лоб. Котенок отчаянно вырывался.
