«Ждали с одноклассниками катер. Стояли на причале. Ангара быстрая, водовороты. Меня сзади кто-то толкнул. Не сильно толкнул, я не должен был упасть в воду. Но я стоял задумавшись — и упал. Хотел зацепиться рукой за сваю, но свая скользкая, меня от нее отнесло. А у меня ни руки не двигаются, ни ноги, вода ледяная. Я попал в водоворот. Вот, думаю, как оно в водовороте. Не ожидал, что можно думать, даже когда в водоворот попадаешь. Ушел малость под воду, а потом снова вынырнул. А Валентин Трофимович, наш учитель литературы, не раздеваясь с причала прыгнул и меня за шиворот схватил. Я в него вцепился, а он: не цепляйся, мать твою, оба на дно пойдем. Хорошо, моторка плыла. Нас вытащили, а то уже ни я, ни он руками шевелить не могли. Толкнул меня Беляев, его за это из пионеров исключили. Сказали: ты, Беляев, без пяти минут убийца».
«Обрывки воспоминаний — как куски мяса в бульоне. Бульон — забвение».
Спрашиваю:
— Можно, мы его бумаги возьмем?
— Берите, раз приехали-то.
На следующий день Ника водила меня по Тотьме. Здесь жила ее бабушка, и Нику привозили к ней на лето. Когда бабушка умерла, дом продали. Он до сих пор стоит, и мы к нему подходили. У самых дверей старуха сметала листья.
— Как странно, — Ника взялась за растрескавшиеся доски забора. — Я в этом саду каждую травинку знаю, а тут вдруг чужие люди. Как будто вернулась жизнь спустя.
Старуха с метлой оказалась ведьмой:
— Чего таращитесь? Что ли, цирк?
Я достал из сумки путеводитель.
— Ленина, 15 — верно?
— А то не видишь… — Старуха перестала мести.
— О вас, между прочим, в путеводителе пишут.
Пауза сомнения.
— Врешь небось?
Мой палец заскользил по несуществующим строкам.
— Вот, зачитываю: на Ленина, 15 гостеприимно распахнул свои двери цирк Дю Солей. Глотатели огня, летающие гимнасты и клоуны. Если вы, скажем, глотательница, то где ваш огонь?
Собеседница плюнула на дорожку и погрозила мне метлой.
— Если же — летающая гимнастка, то на чем, спрашивается, вы летаете? — Я показал на метлу. — На этом? А каковы аэродинамические свойства…
— Я здесь жила, — перебила меня Ника.
Старуха мутно на нее посмотрела:
— Ну и что?
— Ничего.
Ника повернулась и пошла прочь. Догнав ее, я ожидал благодарности. Ничего значительного — так, легкого, скажем, поцелуя. Она шла молча, и я спросил ее, случилось ли что-то.
— Случилось. Ты себя вел не очень-то красиво.
— Я?!
— И, знаешь, это было даже не смешно.
Я тоже замолчал. Растя злость, думал о солидарности провинциалов, которая позволяет унижать близкого человека. Мысль показалась мне достойной произнесения.
— В тебе говорит провинциальная солидарность. Ты думаешь…
Ника подошла ко мне вплотную.
— А ты — сноб, понял? Если еще раз… — Ее слова пахли ментолом жевательной резинки. — Если ты еще раз скажешь о солидарности провинциалов, меня больше не увидишь.
Я смотрел на нее, и моя злость переплавлялась во что-то противоположное. Это нарастало и жгло меня изнутри. Я прижался губами к ее виску:
— Я люблю тебя, Ника.
Мои первые слова о любви. В это трудно поверить, но — первые. До Ники я как-то обходился без них. Как? И почему именно здесь всё изменилось?
Мы продолжаем наши прогулки по городу. Храмы Тотьмы — как парусники, их мачты тянутся ввысь. Удивительное тотемское барокко, о нем пишет путеводитель. В отличие от цирка Дю Солей, о котором мне не хочется вспоминать.
Когда-то Тотьма была богатой: здесь варили соль, резервную валюту Средневековья. Как и в Сольвычегодске, откуда родом Ника.
Смотрю на нее:
— Хочешь, заедем в Сольвычегодск?
Пожимает плечами. Вроде как со всеми там простилась — еще два года назад. По лицу Ники разлито спокойствие. Я кладу ей руку на плечо.
— Значит, едем.
Уже в автобусе она спросила, в качестве кого я еду — жениха? Мужа?
— Мужа, конечно.
Ника засмеялась.
— Ты серьезно?
Я коснулся губами ее лба.
— Очень.
По дороге я думал о том, как встретят нас родители Ники. Как вообще можно встретить дочь после двух лет отсутствия сведений о ней.
— Как зовут твоих родителей?
— Мать — Лариса Федоровна, отца нет. Вообще-то его звали Сергей Степанович.
— Умер?
— Ушел.
Куда ушел Сергей Степанович, не знал никто.
От автостанции добирались пешком. За одним из поворотов внезапно вынырнул дом Ники — деревянный, одноэтажный, окруженный забором. Ника пошарила рукой с внутренней стороны калитки и откинула крючок. В дверь дома она стучать не стала — просто открыла, и мы вошли.
Мать Ники встретила нас без волнения. Это было то особенное спокойствие, которое я иногда замечал и в Нике. Они, что ли, все на Севере такие? Приехала — хорошо. Не приехала бы — тоже терпимо. Я не оправдывал Никиного молчания, но теперь, по крайней мере, оно было мне понятно.
Лариса Федоровна ни о чем не расспрашивала, а Ника ничего не объясняла. Спросила только о братьях: два старших куда-то переехали (куда — непонятно), а пятнадцатилетний Вася жил с матерью. Вася — единственный, о ком имелись достоверные сведения — был на рыбалке. Вернулся с несколькими окунями.
— Вы окуней едите? — спросила меня Лариса Федоровна.
— Ем.
