Теперь нас сопровождал небольшой оркестр, поначалу устроенный на манер циркового. Барабанная дробь во время самых сложных задач. Туш после их успешного выполнения.
Освоившись, оркестр стал наигрывать кое-какие мелодии — в соответствии с характером задания. Когда предлагали запомнить отрывок, допустим, из «Маскарада», звучал хачатуряновский вальс. «Метели» сопутствовал, понятное дело, Свиридов. Он же однажды прозвучал при воспроизведении метеопрогноза на январь.
Да что там оркестр: Исидор понемногу стал (да-да!) шутить. Представляя меня, он как-то запнулся после имени
Оркестр тут же заиграл песню Сольвейг из «Пер Гюнта».
— Григ! — крикнул кто-то из зала.
— Рад, что вам нравится моя музыка, — поклонился я. — По-моему, неплохая.
Исидор хлопнул себя ладонью по лбу:
— Конечно, Григ! Простите, память подводит…
Серьезное лицо Исидора. Аплодисменты. Смех.
— Возраст, — посочувствовал я и рассказал анекдот о старом графе, женившемся на юной девушке.
В первую брачную ночь он стучится в ее спальню (три удара по барабану): любовь моя, я пг’ишел исполнить свой супг’ужеский долг. Исполнив свой долг, уходит («Шербурские зонтики»). Через полчаса возвращается (четыре удара по барабану): любовь моя, я пг’ишел исполнить свой супг’ужеский долг. Это повторяется пять раз. Молодая в недоумении: вы приходите уже в шестой раз! На манер Исидора граф хлопает себя по лбу: пг’остите — память подводит!
Анекдот образца 1969 года. Тогда над ним смеялись.
Это был один из немногих анекдотов, которые Чагин любил. Точнее, последнюю фразу — о памяти.
— Память подводит!
Он говорил так всякий раз, когда у него случались сбои.
Однажды он сказал это в гримерке, открывая традиционный коньяк. Я мыл в раковине чашки.
— Память подводит! — повторил Исидор как-то странно.
Я обернулся.
Глаза его были полны слез.
— Я ничего не могу забыть, — он достал платок и высморкался. — Понимаешь — ничего.
Память Чагина была беспредельна и бессрочна. Это стало в буквальном смысле его головной болью. В то время как многие стремятся развить свою память, Исидор пытался ее ограничить. Наделенный удивительным даром запоминать, он мучился от невозможности забыть.
Забывание — это тоже дар. И он был его лишен.
Задания, хранившиеся в его бедной голове, сталкивались и взаимодействовали. Случайное повторение идущих подряд элементов было для него непреодолимым препятствием. Он тут же перескакивал на другие задания, которые выполнял за несколько лет до этого. Словно песчинка, попавшая в тонкий и сложный механизм, они приводили к мгновенной поломке. Чагин терялся, переходил к старому заданию, возвращался к новому — и окончательно запутывался.
Я, как мог, пытался его выручить, но по большому счету проблему это не решало.
Однажды Исидор сломался на числе 367.
— Зачем вы включили сюда это число? — строго спросил я у автора задания. — От вас я такого не ожидал. Именно от вас!
Зритель покраснел и пожелал выяснить, в чем его проступок. Удивившись такому непониманию, я погрустнел.
— Это же год смерти Александра Македонского… До нашей, естественно, эры. Смерть героя Исидор Пантелеевич переживает как личную утрату.
Оркестр сыграл несколько тактов Шопена.
Придя домой, я заглянул в энциклопедию: Александр Македонский умер в 323 году. Неожиданно для себя я оказался близок к истинной дате. По историческим меркам — близок.
Вообще говоря, история полна неожиданных открытий.
Мы с Исидором поняли это, выступая в одном из институтов. Старичок-профессор передал Чагину книгу с закладкой.
— Вот, прочтите. Это мое видение истории… — он небрежно махнул рукой.
Щедро делился добытым им знанием.
Воспроизводя его видение истории, мнемонист вскоре перескочил на какой-то другой текст. Я понял это по возникшей паузе и замешательству Исидора.
— В двух местах вы перепутали слова, — усмехнулся старичок. — Но в целом приемлемо.
Исидор покрылся пунцовыми пятнами.
— Память подводит… Я перепутал ваш отрывок с отрывком, который читал два года назад.
Профессор саркастически оглянулся на зал.
— К вашему сведению, молодой человек, два года назад моей книги еще не было.
— Тогда это была книга Марка Блока. Вот послушайте…
Собеседник Чагина смутился и сказал, что не хочет слушать буржуазных измышлений.
— Нет, вы послушайте! — голубоглазо настаивал Исидор. — Удивительное совпадение.
Он прочитал блоковский текст от начала до конца. Не оставалось сомнений, что острый галльский смысл был ленинградскому историку не чужд.
— Это не Марк Блок! — крикнул он.
— Конечно, не Марк, — поддержал я профессора. — Это — Александр Блок.
Исидор в полемике участия не принимал. С течением времени я всё больше убеждался в том, что Исидор не запоминал тексты — он их «фотографировал».
Читая впоследствии книгу Спицына о Чагине, я нашел своей догадке подтверждение. Этим объяснялась способность Исидора называть ряды цифр от начала к концу и наоборот — от конца к началу. «Фотографическая» природа памяти делала понятными и его необычные попытки забыть эти цифры.
Чагин боролся не с содержанием, а с изображением.
