Допускаю, что концертное существование Чагину поднадоело. Что он, интроверт, устал от всеобщего внимания. И несмотря на то что эта работа давала ему много преимуществ, он ею пожертвовал.
Из всех доступных профессий Исидор выбрал самую непубличную. Он стал сотрудником Архива. Как и в случае с Ленконцертом, место ему подыскал Николай Петрович, не одобрявший ухода Исидора, но втайне им гордившийся.
— Интеллигенция… — ворчал Николай Петрович. — Метания, понимаешь. Поиски.
На самом деле Исидор не метался и не искал. Как раз наоборот: он мечтал о месте, похожем на кокон, куда мог бы спрятаться и вести уединенную жизнь.
Таким местом и оказался Архив. По ходатайству Николая Петровича стол Чагину поставили в некотором удалении от других сотрудников, и он мог проводить весь день, ни с кем не общаясь. С трех сторон над ним нависали полки. Четвертая стена, как и в театре, отсутствовала, но зрителей в этом зале не было.
Уход Исидора из Ленконцерта привел и к моему уходу. Много лет мы выступали вместе, и без него мне стало одиноко. Некоторое время я еще вел концерты, но большой радости от этого не испытывал. Именно тогда Спицын помог мне устроиться в театр.
И самое главное: я женился на Тине.
Нельзя сказать, что сёстры Барковские ушли из жизни Исидора навсегда. Изредка он видел их (например, в мой день рождения), но почти не общался.
Наша дружба с Чагиным продолжалась еще много лет. Мы потеряли друг друга лишь в конце его жизни. В конце, понятное дело, и моей жизни. На этот счет я не питаю иллюзий.
Обычно мы пили кофе в «Сайгоне». Выбор принадлежал Чагину. Меня это немного смешило, но виду я не подавал. Во время наших бесед говорил по преимуществу я, так что беседами их можно назвать условно. Сам Чагин произносил что-то редко. Когда я задавал вопросы, он односложно отвечал.
Однажды я сказал, что в нашей компании отвечаю за звук, а он — за изображение. Исидор воспринял это всерьез и с готовностью кивнул. Такое разделение труда его устраивало.
В «Сайгоне» нас узнавали. С нами здоровались. Кофе предоставлялся без очереди — это было священное право завсегдатаев.
— Вам, как всегда, маленький двойной?
— Да, маленький двойной.
Как всегда. Эти три слога дорогого стоили, потому что обращаемы были не просто к завсегдатаям — но к crème de la crème.
Иногда посетители просили Исидора продемонстрировать его дар (всегда говорили — дар), и он в этом не отказывал. Запоминал тексты из книг издательств «Посев» и «YMKA-Press», машинописных и даже рукописных копий. Ни одно из советских изданий на моей памяти там предъявлено не было.
Как-то мнемонисту поступили две просьбы одновременно. Материалом были «Венера в мехах» и свежий номер эмигрантского журнала «Континент». Диапазон чтения в «Сайгоне» был широк.
Однажды зимой — это было уже в начале восьмидесятых — в «Сайгон» пришел Вельский. Именно так, коротко, сказал тогда Исидор — словно ждал его:
— Пришел Вельский.
— Уйдем? — спросил я шепотом.
Но Исидор только развел руками.
Присутствие Чагина Вельский зарегистрировал еще с порога, так что бежать было поздно. Да Исидор и не собирался.
Вельский целенаправленно шел к нашему столику.
Сейчас, когда пишу это, подумал, что он, пожалуй, и в «Сайгон» пришел целенаправленно. Знал, что здесь можно встретить Чагина. Странно, но эта мысль прежде не приходила мне в голову.
Спросил, не здороваясь:
— Свободно?
— Свободно, Георгий Николаевич, — ответил Исидор.
Вельский достал пачку «Беломора». Зажигал папиросу, прикрыв обеими ладонями — словно от ветра. Напоминая, возможно, что в тех краях, откуда он вернулся, ветер — всегда.
— По работе здесь? — Вельский выпустил дым в лицо Исидору. — Или так, приятно проводите время?
Мрачный.
Помолчав, Исидор сказал мне:
— Принеси кофе, ладно?
Я понял, что он хочет остаться с Вельским наедине, и не торопясь отправился к стойке. Оборачиваясь, всякий раз видел их молчащими.
Я принес кофе и поставил его перед Вельским. Тот, не глядя на меня, кивнул. Капля с его кроличьей шапки соскользнула в чашку.
За спиной Вельского стоял человек в такой же потертой ушанке и обмотанном вокруг шеи шарфе. В отличие от Вельского — с безмятежным выражением лица. Никто не заметил, как он подошел.
— Я приезжал к вам, Георгий Николаевич… — тихо сказал Чагин. — Очень хотел вас увидеть.
— Знаю. И посылки посылали, и деньги. — Вельский внезапно перешел на фальцет. — Только я индульгенциями не торгую.
Его двойник сокрушенно прижал ладонь к губам:
— Ими торгуют католики-с! Индульгенциями-то.
— Я не надеялся на прощение, — тихо сказал Исидор. — И сейчас не надеюсь.
— А может, думали, что вот послали сотрудника принести мне кофе, а я возьму и растаю?
Сотруднику стало ясно, что здесь достанется всем. Сотрудник почувствовал раздражение.
— Сеанс с разоблачением? — я произнес это тоном конферансье.
Вельский резко отодвинул чашку. Бросил на меня насмешливый взгляд.
— Цитировать изволите? Органы стали образованнее. — Он опять потянулся к чашке и отпил кофе. — Что радует.
