И хотел ее о дерево шмякнуть, но Кристина его самого шмякнула, а Грушеньку мне поручила. Так я ее в кармане до дому и волок, все думал: а вдруг она у меня в кармане сдохнет, разложится в болотные сопли и все штаны пропитает. Пока мы шли, Грушенька сделалась твердой и сидела в кармане как деревянное яблоко. Она потом у меня в банке еще два дня сидела не шевелясь, я думал, что она все-таки сдохла, но на третий день Грушенька начала ползать, и я выпустил ее в сад.
А Федька так тогда распух, что его Кристина за руку до дома вела. Бабка Федькина пришла в ужас и стала ругаться, а перепуганный Федька тут же рассказал про все: про вонючку, про сироп и про сосиски. Меня почему-то назвали детдомовским быдлом, а Кристину шалавой, такой вот поход получился.
— Мне кажется, это история про неизбежность, — сказал Роман. — Про экзистенциальный тупик.
Федор потер лоб бутылкой.
— Это как «Смерть Ивана Ильича», — сказал Роман. — Очень похоже.
— Не знаю, — покачал головой Федор. — Раньше точно такого не было. Раньше я за карасем на бочаг ходил к Кирпичному: за час полведра натаскаешь — и каждый в ладонь. А сейчас на озера за восемьдесят километров ездим и длиннее чем в палец не ловим.
— Сами все электроудочками выбили, — сказал я. — Чего жалуешься?
— Да нет, у нас никто с электричеством не ходил, я точно знаю. Но все пропадает…
— Это от засмотра, — сказал Роман. — Мы все засмотрели. Раньше люди у себя сидели и не лезли, а теперь у них машины у всех, они ездят и смотрят везде. Вот мир и не выдерживает. И люди фотографируют все подряд, это расщепляет душу.
Над этим Федор задумался.
— А помидоры тогда почему не растут? — спросил он. — Раньше росли.
— Это от озонового слоя, наверное, — предположил Роман.
— Мы недостойны помидор, — сказал Федор.
Про засмотр мне понравилось. Бабушка мне примерно так и говорила. Что нельзя смотреть на зеленую клубнику, или на детишек маленьких, или на поросят.
А если народа много и народ смотрит и смотрит — вот и результат. Раньше ты шел в лес — и мало кто его, кроме тебя, видел, а теперь все шатаются. Пялятся туда-сюда.
Федор достал еще три бутылки, раздал нам.
Мы пили молча. Я думал про засмотр. В этом есть здравое зерно. Мы увидели почти все и почти везде и хотим видеть больше. Мы бесстыже пялимся в небо миллионом телескопов и еще бессовестнее вглядываемся в глубину материи микроскопами. Мы подвесили камеры над улицами, скоро они будут в каждом компьютере и телефоне, скоро мы сможем распылять камеры и красить ими стены, скоро в мире не останется уединения.
— Шашлыки! — заорал Федор. — Пора откапывать!
— Рано еще, — возразил Роман.
— Как раз! Это спецрецепт, тут как в скороварке, они уже и подгореть могли…
Федор принес из «буханки» лопату, закидал костер песком, выковырял из золы потемневший шар из фольги.
— Сначала надо спустить соки, — сказал Федор. — И мясо мгновенно схватится…
Он стал проковыривать ножом отверстие в фольге. Я подумал, что идея не есть здравая, но сказать не успел — Федор фольгу проковырял. Струя кипящего бульона ударила ему в шею и затекла за ворот камуфляжной куртки. Федор завизжал, завертелся, хлопая себя по плечам и по груди, а потом сиганул в реку. У берега было мелко, Федор погрузился по пояс и, чтобы остудиться, упал еще плашмя. Я бы, пожалуй, посмеялся, но помнил про пистолет.
Роман, наверное, тоже помнил.
Немного побарахтавшись, Федор выбрался на берег и принялся с чавканьем топтать шар. Мы с Романом наблюдали. Из обрывков фольги разлетался шашлык.
— Тупо получилось, — прошипел Федор, управившись. — Все настроение испортилось. Пойду переоденусь…
Федор забрался в машину и не появлялся.
— Со мной однажды такое было, — сказал Роман.
— Что?
— Мама готовила буженину в фольге, а я проковырял вилкой. Так же соком ошпарило. А я сразу под душ прыгнул…
— А до этого папа предлагал тебе шмальнуть по выдре? — спросил я.
— Нет. Но у меня жил хомячок.
Мы прождали минут десять, потом заглянули в «буханку». Федор сидел в одних трусах и с пистолетом в руке. Увидел нас. По груди шли широкие розовые пятна от вскипевшего шашлыка.
— Микропуты… они сами виноваты, — сказал Федор. — Всегда виноваты сами… Потому что готовы за жидкую пайку прыгать. Ты только свистни… А между прочим…
Я решил, что он немного не в себе от шока, но Федор отложил пистолет и стал переодеваться в милицейскую форму.
— Ты в норме? — на всякий случай спросил я.
Федор вяло натягивал штаны.
— На службу надо, — объяснил Федор. — Я же говорил — на пару часиков приехали, Механошин продохнуть не дает. Так что в мусарню, друг, в мусарню…
Федор справился со штанами, морщась застегнул рубашку, завязал ботинки, надел фуражку. Прицепил ремень с кобурой.
— Забодало, если честно, — сказал Федор. — Зарплата три копейки, а люди в спину плюют… Ладно, отдохнули — и хорошо…
— Все, что ли? — не понял я. — Домой?
— Тебе, Витенька, лишь бы бухать, — ответил Федор. — А надо и работать иногда. Помогите барахло закинуть!
