Пейдж опустила глаза, поняв, что Хуан обладает этой немыслимой привилегией, потому что… любим. Она подняла свой лимонад в ту минуту, когда вновь пронзительно задребезжал звонок.
– За обновление музыкальной комедии на Бродвее! – воскликнула она, смеясь.
– За нас троих! – подхватил Хуан, подняв в ответ свое пиво.
–
Она снова подняла бокал и поочередно посмотрела на них долгим взглядом. Потом сказала ласково:
– За вас двоих. Вы такие красивые.
Повисло долгое, можно сказать, треугольное молчание с какой-то веселой робостью.
Когда они возвращались в зал, Пейдж шла между двух мужчин, продев руку под локоть каждого.
Мысленно напевая
Когда занавес поднялся над кокосовыми пальмами последнего акта, Лестер едва заметно толкнул ее локтем, а впереди, в профиль, Хуан изобразил губами выброшенную из воды рыбу.
Волосы Мэри Мартин были совершенно сухи.
Снобский клуб для богатых наверняка не понравился бы Уайти.
«Дыру в стене», недавно открывшуюся на Бедфорд-стрит, в сердце Гринвич-Виллиджа, рекомендовала ей Мюге, француженка из дома Дакена. Заведение действительно было строгим и сдержанным, а размерами не уступало залу ожидания на Центральном вокзале.
К тому же оно заполнялось на глазах.
Шик проверила время по часам Фергюса. Они сидели у барной стойки красного дерева, первые из квартета. Когда Шик покидала «Джи буле», Хэдли с Огденом еще не вернулись от няни. Этот малец пожирал ее время и ее жизнь. Для Шик это была тайна, покрытая мраком.
Лишь бы она не задержалась.
– Я должна вам кое в чем признаться… – начала она, повернувшись к Фергюсу.
– Признания красавицы…
Он не спеша съел оливку из коктейля.
– …не каждому понравятся. Исповедуйтесь, девушка.
Она поколебалась, вовремя удержалась, чтобы не прикусить «Киноварь № 17», свою помаду от Шанель.
– Уайти немного… нелюдим. Как все творцы! – добавила она с немного деланым смешком. – Он не знает, что вы будете здесь. И тем более не знает, кто вы. Мы можем притвориться перед ним, будто вы мой друг, которого я встретила здесь случайно? Хэдли знает, что нас будет четверо, – поспешно уточнила она, видя, что он немного растерялся от этой странной информации.
– Хэдли?
На этот раз «Киновари № 17» не удалось избежать ни нервозности, ни острых зубок своей хозяйки. Но помада, стойкий часовой женских чар, уцелела.
– Эчике пришлось срочно ехать к своей двоюродной бабушке Флоре. Бедняжка заболела и…
– Эчика заболела?
– Нет, нет, бабушка Флора. Хэдли согласилась ее заменить.
Он смерил ее взглядом, улыбаясь одними губами.
– Хорошенькая Хэдли, надеюсь?
Рыжая девушка, работающая в стиле Люсиль Болл[151], взгромоздилась на соседний табурет.
– Здесь свободно? – спросила она Фергюса, уже сидя.
– Пока, – опередила его Шик. – Мы ждем пару друзей. Они вот-вот будут.
– Я уйду, когда они придут, – отвечала нахалка, на мгновение скрестив клинок своего темно-синего взгляда с полярной синевой глаз Шик.
Коктейльное платье нефритового цвета с переливами, со стоячим воротничком «Шанхай» шло ей изумительно. Она покосилась на стакан Фергюса.
– Вкусно?
Он открыл было рот…
– Чудесно! – ответила за него Шик. – Жаль только, цвет не идет к вашей шевелюре.
– Вопреки слухам, которые разносят некоторые брюнетки с досады, рыжим идут все цвета.
С этими словами Люсиль Болл повернулась спиной и заказала то же, что пил Фергюс.
– Дуэли бывают на рассвете, а на рассвете я сплю, – сказал он. – Так что не смогу быть вашим секундантом.
– Простите меня. Я немного нервничаю.
Он съел вторую оливку. Его прическа, как всегда, играла с законом всемирного тяготения.
– Нервничаете? Вы как на иголках, это да! Я почти ревную. Ну же, расскажите мне о вашем друге, этом нелюдимом прозаике.
Она ответила почти не раздумывая:
– Ну, он бросил писать с тех пор, как…
Плохое начало. Какая глупость ляпнуть это!
– Он много писал во время войны, – поправилась она. – Он два года пробыл в Бирме и…
– О боже, нет! – воскликнул Фергюс, взъерошив шевелюру, которая нисколько в этом не нуждалась. – Они все сейчас пишут свои мемуары ветеранов. Или присылают письма с войны. У меня от них уже несварение. Каждую неделю «Хэмонд и Шуйлер» трещат от рукописей воспоминаний этих…
– Это не воспоминания! – отрезала Шик, огорченная своей промашкой. – Уайти писал еще до войны, – попыталась она исправиться. – Я не все читала, но…
– Ладно, – мягко перебил он ее. – Я прочту, потому что это вы. Но буду откровенен: если этот текст годен лишь для мусорной корзины, я заморачиваться не стану. Договорились? И каков бы ни был исход дела, обещайте мне, очаровательная хитрюга, что это не повредит нашей…
– Его тексты хороши, – заверила Шик.
Она протянула ему руку.
– Я готова положить ее в огонь.
– Оставьте мне вторую, умоляю вас.
