– Чтобы высказать вам мою благодарность. Я непременно хочу поблагодарить всех, кто поддерживал меня во время этой охоты на ведьм. Их было не так много.
– Вы высказали вашу благодарность Славке Брингс-Три, я полагаю? – осведомилась она без улыбки. – Это ей вы обязаны своим спасением, не так ли?
Стайнер всмотрелся в нее, хитро прищурившись.
– Ей не на что жаловаться.
Как ненавидела Манхэттен этого Ули, фатоватого и смешного, былого фанфарона, причинившего такое горе ее матери! Она наколола на вилку кружок сладкого картофеля и принялась методично жевать. Стайнер не был бы актером, чувствительным к климату в зале, чутьем воспринимающим пульс публики, если бы не уловил перемену.
– Я ужинаю сегодня, так сказать, с группой поддержки, – продолжал он. – С Эддисоном Де Виттом. Вы его помните?
Она отлично помнила тот ужин у Сарди с Рубеном и Сесилом. Эддисон Де Витт тогда единственный из гостей подошел поздороваться с Ули, а не делал вид, будто его не замечает.
Пейдж встречалась с ним одно время… Язва Шик дразнила ее разницей в возрасте. Манхэттен не считала его старым, Эддисону не было и сорока. Но Пейдж давно о нем не говорила.
– Он уволился из «Бродвей Спот» после той статьи в вашу поддержку, – сказала она. – Я не знаю, что с ним теперь.
– Приземлился на все четыре лапы. Эддисон – акробат на свой манер. Поговаривают, что он идет в «Нью-Йоркер». Вряд ли он что-то потеряет. Я узнаю больше сегодня вечером.
Он терзал куриное крылышко острием ножа.
– После благодарности я выскажу все, что думаю, ненавистникам вроде Уолтера Уинчелла[170], а также равнодушным, которые немногим лучше. Даже если бы я был когда-то коммунистом, нельзя топтать честь человека, бросать псам его душу. Тем более его работу и свободную волю.
– Вы намерены начать карьеру политика? – улыбнулась она.
Нож и вилка взлетели изящной дугой к липучке от мух, свисавшей с потолка закусочной.
– Цезарь никогда не смешается со свиньями!
– О! И что же теперь будет делать Цезарь?
– Он уезжает. Убирается вон! Покидает эту страну!
Она чуть не выплюнула кусок курицы.
– И… куда же?
– В Европу. Мне предлагают «Веер леди Уиндермир» в Лондоне. Я, Оскар Уайльд и Лондон – это всегда было ударное трио. Постановка стопроцентно английская. Подарок, на который я уже не надеялся, но, слава богу, притихнет весь этот шум вокруг моего имени. Я люблю Лондон. И еще больше люблю Париж, а он совсем недалеко.
Ули Стайнер покидал Америку. Америку и… своих детей.
– Вы надеетесь, что вас забудут? Чтобы вернуться с блеском? Он вперил в нее взгляд хищника.
– Ули Стайнера не забывают. К тому же я не уверен, что вернусь.
Манхэттен молчала. Информацию так трудно было переварить, что даже глоток застрял в горле.
– Я… Что ж… Нам будет вас не хватать, – сказала она ничего не выражающим голосом и поправила дужку очков, сползающих с уха.
– В этих окулярах, то и дело съезжающих на кончик вашего носа, вы выглядите девчонкой, которая делает вид, будто читает.
– Рубен в курсе? – спросила она. – А Уиллоуби?
– Рубен останется со мной. Секретарь из этого парня никакой, но обучать нового – такая тягомотина. Что до Уиллоуби… она едет с нами.
Не без лукавства он насладился ее ошеломленным молчанием.
– Мог ли я отпустить единственную женщину в мире, которая смеет выдыхать мне в лицо дым своей сигареты?
– Но… как же ее работа? Ее карьера на Бродвее.
Он пожал плечами, вдруг взял куриное крылышко двумя пальцами и – скажите «фи», экзальтированные обожательницы! – надкусил его.
– Уиллоуби тоже акробатка. Виртуоз костюмов, артистка иллюзии и обмана зрения. Театры Европы будут драться за ее таланты. Меня тревожит только ее нелюбовь к иностранным языкам. Но, в конце концов, зачем говорить, если она может рисовать…
Он старательно обглодал куриное крылышко. Потом потребовал полоскательницу для пальцев, которую официантка подала ему учтиво и незамедлительно. Он надменно окунул кончики пальцев в пахнущую лимоном воду и вытер их уголком салфетки.
– Дело в том, что Уиллоуби мне необходима. Думаю, и я ей тоже, немного. А теперь, – резко сменил он тему, – ваша очередь! Правду. Почему танцовщица выдавала себя за костюмершу?
Она поправила сломанную дужку очков, молча всмотрелась в Ули Стайнера, но, не выдержав, отвела глаза.
– Сначала один вопрос, – проговорила она неспешно, без враждебности. – В Вашингтоне, когда вас допрашивал почтенный Брингс-Три, вы упомянули… ребенка. Вспомните. Маленькую девочку, которая плакала, когда вы читали ей «Бэмби».
Она подняла глаза и на этот раз не отвела их.
– Эта маленькая девочка… Не та ли самая, которую вы взяли четырнадцать лет назад на «Малютку Энни» в театр «Бижу» в Манхэттене, графство Форт-Райли, штат Канзас? Которой, выйдя оттуда, вы влепили самую увесистую затрещину в ее жизни? Которой вы сказали потом:
Ули слегка побледнел, его рука судорожно сжалась и упала на стол рядом с тарелкой, словно вдруг уснула.
– Венди… – выдохнул он. – Так ее звали.
