Забавная, кокетливая и развязная, она изображала покачивание ковбоя в седле, ее бедра раскачивались, кач-кач, в этом странном прихрамывающем буги. Не прошло и минуты, как половина зала топала ногами, другая хлопала в ладоши. Урсула завела всех по мановению своего мизинца, вернее своего голоса.
Ее чистый искрящийся тембр наполнял зал и сердца. Джослин покосился на Силаса, чье лицо стало сгустком экстаза.
– Знаешь что, юный Джо? Я по этой девушке все больше и больше схожу с ума.
– Обалдеть! – взвизгнула Дидо в буре восторга, накрывшей под конец обе половины зала. – А я-то думала, что люблю только Дорис Дэй!
Урсула приняла свой триумф со спокойствием бронзового божества. Ее глаза скосились, нашли взгляд Силаса. Их безмолвный разговор продолжался полвзгляда, полвздоха.
– Жюри? Куда подевалось жюри? – кричал в микрофон Киллер Джо, для вида роясь внутри трубы и под пианино. – А, вот оно!
Он нарочно длил напряжение. Кандидатки смеялись, немного вымученно, над его шутовством. Все, кроме Урсулы, которую, кажется, ничто не впечатляло.
– Две претендентки вышли в финал! Расслабимся,
Зад взревел «да-а-а!», хлынувшее, как волна на серфинге.
–
Снова задержка. Снова принужденные улыбки девушек на сцене.
– Ах, дурная моя голова! Я же не ношу очков, потому что они мне совершенно не нужны!
Джослин не мог определить, какая связь существовала – должна была существовать – между этой Урсулой, богиней на Олимпе «Палладиума», невозмутимой в своем платье из черного тюля и со своим чарующим голосом, и другой Урсулой, дурочкой из пансиона «Джибуле», которая за завтраком перед яйцом всмятку вопила: «Уберите это яйцо! Видите, какие у него острые клыки, оно хочет меня сожрать!»
Силас дал ему тычка локтем под ребра.
– Эта чокнутая огребет пятьдесят долларов. Я от этой чокнутой балдею.
Кандида Лопес, судя по всему фанатка Ната Кинга Коула, прошелестела незабываемую
Урсула снова завладела микрофоном, чтобы объявить свою вторую песню.
– Волнующая мелодия, увековеченная во время войны Верой Линн, чтобы поддержать бойцов на фронте:
– Вера Линн? Кто это? – шепнул Джослин Дидо.
– Что-то вроде Дины Дурбин, кажется. Типа
– Англичанка!
–
Жестом он призвал их к молчанию. Место Урсуле.
Другая Урсула. Опять новая. У этой горло было полно сдерживаемых рыданий, улыбка блестела от слез.
Никто больше не хлопал в ладоши. Ей подпевали вполголоса, сжав губы, вспоминая… Вспоминая о ком-то дорогом, кто не вернулся, кто, может быть, вернется; о том, кто далеко, неведомо где, с кем увидятся когда-нибудь или никогда. Страстный тембр девушки открыл глубоко личный ларчик, из тех ларчиков, что открывают только наедине с собой.
Глубокая тишина встретила финальную ноту и последнее
Потом весь зал аплодировал ей, потрясенный, стоя. Урсула моргала, в глазах у нее стояли настоящие слезы.
– Какой пыл,
И оркестр снова заиграл интермедию, пока совещались три гавайские рубашки, составлявшие жюри. Оглянувшись через плечо, Джослин пробежался взглядом по людям, прилипшим к бару. Пейдж подняла стакан в его сторону и подмигнула ему.
