– Помогите! Насилуют! – дико закричал Владлен Борисович – мужской поцелуй его сильно испугал.
Став на колени, Красносеев очень быстро вырыл в сене лаз и выскочил наружу. С другой стороны стога выбрался Лошадюк и, хрипло матерясь, бросился бежать.
Во втором стоге события развивались не менее динамично. Потапычу повезло больше – на земле его ожидали объятья женские. Анжелика, не видя ни зги, с легкостью отдалась старику. Потапыч, полыхая от неожиданно привалившего счастья, стонал и слегка покрякивал. Единственным неудобством для него было то, что девушка называла его Готвальдом.
«А может тут так принято?» – не особенно вдаваясь в подробности, подумал он.
И хотя Потапыч уже находился в том возрасте, когда заявки желаний все чаще и чаще оставались невыполненные телом, девица осталась довольна.
Когда дело было закончено, девушка на ощупь оделась и сказала:
– Сегодня ночью приходи. Еще хочу.
Выбравшись из стога, Потапыч присел на землю, закурил и задумался над превратностями жизни.
– Дело в следующем: и живой остался, и … довольный. Пойди их разбери, баб этих, – после некоторого размышления, заключил бывший сторож.
Девушка же подмены не заметила – бывший сторож стал ее первым мужчиной, и ей еще не с кем было сравнивать.
Отдышавшись, Потапыч, давя зазевавшихся муравьев, побрел в сторону деревни – надо было найти Красносеева.
Своего «Дон Кихота» «Санчо Пансо» разыскал возле колодца. Владлен Борисович набирал воду из ведра в рот и тут же сплевывал ее на землю.
– Владлеша, родной! Уже и не чаял тебя живым увидеть! – старик, радостно щуря глаза, подскочил к своему командиру и крепко его обнял.
Красносеев, все еще переживающий недавние неприятные ощущения, отстранил Потапыча, вытер рукавом губы и сказал:
– Ну, будет, будет…
Бывший сторож, отнеся холодность собрата по походу к последствиям летных переживаний, спросил:
– А где это мы с тобой оказались?
– Деревня Шептуново. До ближайшего города сорок километров, я узнал. Ехать надо.
Старик был обладателем хорошо развившегося склероза, но про сегодняшнее ночное свидание, назначенное незнакомой, но пылкой девушкой, он не забыл. Это должна была быть его лебединая песня, и петь ее он намеревался ближайшей ночью до хрипоты.
– Дело в следующем: устали мы. Да и поздно к тому же. Поспим, а завтра с утреца и двинем к городу. И автобус ранний наверняка есть.
Владлену Борисовичу не очень хотелось оставаться в опасной близости от незнакомца, покусившегося на его честь, но доводы Потапыча были небезосновательны.
Найти ночлег не составило труда – пустующих домов в деревне было предостаточно.
Купив у соседей снедь, путешественники устроились на кухне оккупированной ими хаты.
– Борисыч, может это… усугубим? Штрессы снять, – предложил Потапыч, томимый предчувствием ночного свидания.
Второй секретарь неожиданно согласился. Его до сих пор била легкая дрожь при воспоминании о прошедшем дне.
Самогон, приобретенный ими у подозрительной хромой старухи, пах покрышкой и лишь титаническими усилиями внедрялся в организм. После второго стакана тело Красносеева перестало дергаться, и он пошел спать. Потапыч же только вошел во вкус.
Ночью Владлен Борисович проснулся, услышав на улице какую-то возню. Он оделся и вышел во двор. Из сарая доносился сладострастный шепот. Красносеев с удивлением узнал голос Потапыча:
– Я обожаю тебя! Ты – чудо, ты – верх совершенства! Позволь мне любоваться тобой. Ты соблазнила меня, ты заставила меня забыть обо всем и броситься в океан страсти. Твой стан – мой спасительный круг. Ты – моя единственная надежда сегодня, завтра, всегда. Ты – моя Богиня!
Пораженный не только пламенностью речи, но и подбором слов и фраз, которые Потапыч до этого никогда не употреблял, Владлен Борисович заглянул в сарай. Пьяный старик стоял на коленях перед воткнутыми в земляной пол вилами. Из его глаз потоком лились наполненные алкоголем слезы.
Красносеев не стал прерывать любовный экстаз Потапыча. Он пожал плечами и пошел спать.
С утра выяснилась необычная деталь: у Потапыча на груди появился портрет Ленина. Пьяный местный сапожник, прошедший в свое время лагеря, идя навстречу настойчивым просьбам старика, поздно ночью сделал ему наколку лидера революционного движения.
– Как это тебя угораздило?! – не зная что и сказать, спросил Красносеев.
Потапыч, согнув шею, недоуменно рассматривал тату на своей груди. Он облизывал пересохшие губы и нервно моргал глазами. Прошедшие вечер и ночь, видимо, оставались для него самого загадкой, несмотря на отчаянные попытки мозга запустить работу памяти.
– Это вот… Как же? – с присвистом проговорил старик, боязливо ощупывая ленинский лик. Он даже потер наколку смоченным слюною указательным пальцем, но вождь оставался на месте.
Ранее весеннее утро застало группу людей на небольшой полянке в смешанном лесу.
