Самонадеянная попытка автора написать что-то достойное и нескучное (в собственном, разумеется, понимании) и заодно ответить на важный для себя вопрос. Любой отзыв будет принят с искренней благодарностью. Содержит нецензурную брань.
– Дай.
Тонкая сигарета описала короткую дугу и оказалась в её пальцах, обронив по пути несколько тлеющих крупинок на простыню.
Вот за такие фокусы он и любил её.
– Да, я очень устал. Прости.
“Так вот как это называется после сорока – усталость”, – подумал Чаковцев. Мысль была как мысль, спокойная констатация. Она вернула ему окурок, несколько секунд полежала тихо и заёрзала. На дольше её никогда не хватало. “Сейчас вспомнит, что ей пора”.
– Блин, – сказала она с энтузиазмом в голосе, – да мне и некогда. Вот дура.
– Да? – поинтересовался Чаковцев. – Что такое?
– Тренировку перенесли, а я и забыла.
Она быстро и ловко одевалась, подхватывая с пола и кресел свои одежки. Чаковцев внимательно наблюдал, остро чувствуя запоздалое возбуждение и досаду от упущенного.
– Чаки… – она замялась на мгновение, – не подбросишь немного кэша?
Он замер. “Вот оно”.
– Да, Кошка, конечно.
Выудил из бумажника пару купюр. Она взяла – жестом чуть более небрежным, чем требовалось, помахала в воздухе:
– Мерси.
– Какие пустяки.
Он проводил её до двери, потом вернулся, постоял у окна, потирая машинально щеку, понюхал зачем-то пахнувшие помадой пальцы. Кошка внизу уже тормозила такси, на секунду подняла лицо, улыбнулась. Он не ответил.
Чаковцев приготовил кофе, сел и огляделся. Его квартирка, чудом уцелевшее после второго развода имущество, смотрелась его, Чаковцева, утренним отражением в зеркале: смятые черты никак не складывались в лицо; требовались десятки движений бритвы, щетки и расчески, чтобы собрать их вместе, подогнать и уплотнить до приемлемого, узнаваемого состояния – лица нестарого пока мужчины, мужчины с прошлым.
“Как минимум, с прошлым”, – подумал он с вызовом, так, словно кто-то значимый мог подслушать и оценить эту его мысль.
Итак, квартира его
Нет, кого он хочет обмануть… Чаковцев брезгливо подцепил одну, ближайшую, заранее морщась. “Ночь оживших мертвецов”, ага. Кошка читала эту муть с упоением, одну за другой. Лет десять назад от такой безвкусицы его бы стошнило, а теперь он сам…
Чаковцев помедлил и с отвращением процедил, словно дрянной бурбон: “Чаки”.
