Это впечатление еще более усилилось, когда мы заселились в общежитие. Здесь можно было встретить представителей самых разных стран и народов, которые собрались в Москве с одной-единой целью – учиться, чтобы изменить человечество к лучшему, приложить все свои усилия к тому, чтобы совместно построить новый счастливый мир, в котором справедливость будет распространяться на каждого, а радость жизни будет доступна для всех. Особенно я сдружился здесь с моим соседом Маликом из Казахстана.
О счастливом будущем человечества много говорилось и на занятиях. Об этом вещал герой другой революции, Фидель Кастро, приехавший в Москву специально, чтобы выступить перед нами на Красной площади. Вслед за своим другом Че Геварой он повторял: «Нам нужно два, три, много Вьетнамов», – и его пламенные речи порождали восторженное эхо в наших сердцах.
В тот период наша республика очень заботилась о нас, кормила и одевала. Нам были выданы одинаковые костюмы и японские плащи. В принципе, мы неплохо выглядели, когда отправлялись на танцы. Именно в Москве на вечеринках международного студенчества я хорошо освоил твист. В этом мне помогли навыки фокстрота, которым я владел еще с сайгонских времен. Летом мы ездили в Алушту, в Крым, где ласковое Черное море напоминало нам о далекой родине.
Уже во время учебы я начал проходить практику в Московском Управлении материально-технического снабжения. По разнарядке я был направлен в отдел Главэнерго, где начал обрабатывать заявки из регионов. Здесь, работая по линии Госснаба, я познакомился с Маратом, еще одним стажером из Казахстана, откомандированным в Москву с очередной заявкой на электроснабжение. Именно после того вечера, когда я углубился в работу над расчетом потребностей его республики в киловаттах электроэнергии, забитых в заявку, все вдруг начало стремительно меняться.
Вообще-то на самом деле все начало меняться немного раньше – после XX съезда КПСС. Решения съезда были нам известны по печати, а с содержанием хрущевского доклада, сделанного на закрытом совещании, мы смогли ознакомиться на наших еженедельных сходках. Вьетнамские товарищи изо всех московских вузов собирались тогда каждую неделю для обсуждения марксистко-ленинской теории и текущих событий. Насколько я понял со слов товарищей, из Центра была получена директива, резко осуждавшая решения XX съезда. Хошимин оставался верен памяти Сталина, а «южане», во главе с Ле Зуаном, занявшие тогда лидирующие посты в партии, умудрились записать в «ревизионисты» даже самого генерала Зиапа, легенду нашей революции! Дело было в том, что Зиап и его жена очень любили Советский Союз и были в хороших отношениях с Хрущевым – вся их вина исчерпывалась этим. При этом надо оговориться, что даже сам Хошимин сомневался полгода, прежде чем отстранить Зиапа отдел и объявить «антиревизионизм» генеральной линией партии.
Мне кажется, что борьба с «ревизионизмом» в движении стала лишь очередным идеологическим трендом, сыгравшим кому-то на руку в условиях внутрипартийной конкуренции. И по прошествии лет я вынужден признать, что свои причины у «группировки южан» все же были, хотя я никогда не соглашусь с их методами ведения борьбы против нас и отстаивания своих принципов и никогда не приму их. Причины же были, видимо, следующими. В октябре шестьдесят второго, во время Карибского кризиса, человечество вплотную подошло к порогу ядерного апокалипсиса. Никиту Хрущева вряд ли можно было назвать экспертом в марксистской теории. В качестве лидера половины мира он и в самом деле действовал не столько как убежденный, пламенный революционер, сколько как человек из народа. И он поступил по-человечески, слишком по-человечески.
С точки зрения незавершенной мировой коммунистической революции, он, конечно, поступил как отступник. С человеческой точки зрения, проще говоря «по-людски», он сделал мудрый выбор. И этот выбор ему не могли простить. Особенно там, где все еще шла бескомпромиссная борьба не на жизнь, а на смерть, там, где все еще лилась кровь, в том числе невинная кровь, взывавшая к отмщению и правосудию. Борющийся Вьетнам, над которым нависла грозная тень американского колосса, не мог поддерживать тезис о мирном сосуществовании двух систем, напротив, это ему напрямую вредило. «Южане» могли знать о планах военной агрессии против Вьетнама, которые уже тогда вынашивали круги «ястребов», представлявших интересы ВПК в Вашингтоне.
В любом случае тогда я был слишком молод для подобных аналитических выводов. Когда меня спросили о моем мнении, я честно признался, что не вижу ничего предосудительного в XX съезде, что, напротив, его итоги кажутся мне вполне логичными и разумными. Меня попросили объясниться.
