— Нельзя ждать! — коротко сказал Чапаев. — Каждая минута дорога.
— Ждать не хочешь — возьми хоть верховых с собой. Смотри, сцапают тебя с твоим тарантасом!
Чапаев только головой покрутил:
— Пустое! Ничего не будет. Отстреляемся в случае чего. Не впервые этой дорогой едем.
— Бубенцы сними хоть! — не унимался командир. — За три версты слыхать, что едешь.
Чапаев только засмеялся в ответ:
— Вот и хорошо! Пусть звенят. И пусть знают, что Чапай едет, — посторонятся!
Ездили на тарантасе всегда втроём — товарищ Чапаев, ординарец Петя Исаев и кучер Аверька. С ними всегда был пулемёт «максим».
Кучер Аверька сидел на козлах. Лицо у него было красное, обветренное, нос луковицей, а на шее, даже в самую жару, толстый шерстяной шарф, чтобы не задувало. В этом шарфе Аверька и ночью спал.
На откидном сиденье, спиной к Аверьке, помещался Петя Исаев. Сидел он напротив пулемёта и в любую минуту мог начать из него строчить. В ногах у Пети стоял ящик с запасными пулемётными лентами.
А пулемёт «максим» находился на главном сиденье тарантаса. Стоял он на двух колёсиках, похожий на маленькую пушку. У него был внушительный вид: одним словом, кто свой — ничего, а чужой — не суйся.
Товарищ Чапаев сидел рядом с пулемётом, а если приходилось отбиваться от неприятеля, пересаживался к Пете.
Как только выехали из того села, где находился штаб армии, Аверька подхлестнул свою тройку, крикнул: «Эге-ге, соколики?» — и тарантас помчался вперёд. Так на тугих вожжах отмахали они с десяток вёрст.
Вблизи села Клопихи дорога раздвоилась: налево полезла в гору и уткнулась в самое село; направо, обогнув холм, скрылась в кустах.
— Василь Иваныч, — осипшим от пыли и ветра голосом спросил Аверька, попридержав коней и повернув голову к Чапаеву, — по какой дороге поедем: по той или по этой?
— По какой короче? — спросил Чапаев.
— Через Клопиху, стало быть, попрямее будет, — ответил Аверька.
— Так и дуй!
Аверька приподнялся, тряхнул вожжами, крикнул: «Эге-ге, соколики!» — и кони повернули налево, на село Клопиху.
Недаром любил ездить Чапаев с кучером Аверькой. С кем только не приходилось гонять ему по извилистым и прямым дорогам, но как с Аверькой — ни с кем не ездил. Как степной ветер, неслись у Аверьки кони, ураганом взметало за ними серую дорожную пыль, будто на волне качало лёгкий тарантас.
«Эх, чорт, леший!» — покрякивал от удовольствия Чапаев. Любил он быструю езду.
У села Клопихи пустил Аверька лошадей рысцой. В село въехали не торопясь.
— Теперь, Василь Иваныч, можно сказать, почти что дома, — сказал Петька. — За околицу выедем — полдороги останется.
На широкой улице было пусто. Тарантас легко катился по уезженной дороге, покачиваясь на упругих рессорах.
И вдруг — откуда только взялась! — сбоку прямо к тарантасу подбежала женщина в тёмном платочке. Задыхаясь, пробежала несколько шагов вровень с тарантасом, держась правой рукой за крыло, и быстро зашептала:
— Родненькие, да куда ж вы приехали? Ведь белые здесь…
И так же внезапно, как появилась, исчезла, оставшись где-то позади.
Не успела она договорить, как все трое — и Чапаев, и Петя, и Аверька — увидели неприятельских солдат, выходящих из проулка.
«Аверька, назад!» — крикнул было Чапаев.
Но было поздно. Солдаты увидели чапаевскую тройку. Опешив от неожиданности, они все разом остановились, потом заговорили между собой и, на ходу сдёргивая винтовки, ринулись к тарантасу.
Чапаев выхватил наган.
— Аверька! — крикнул он злым и хриплым голосом. — Гони! Гони, чортов сын! Гони что есть силы вперёд!
Аверька судорожно огрел кнутом коней, заорал неистовым голосом, и кони взвились и понесли…
Петю Исаева толкнуло назад, потом дёрнуло вперёд. С трудом удержавшись на сиденье, он схватился за пулемёт.
И «максим», задрожав всем своим стальным телом, застрочил.
Тут поднялось такое, что и передать трудно.
— Эге-ге-ге-ге-ге! — вопил Аверька.
«Тра-та-та-та-та!» — заливался пулемёт.
«Бах, бах, бах!» — гремел наган Василия Ивановича.
А сзади раздавались выкрики, трещали винтовочные выстрелы. Из хат выбегали офицеры, солдаты и, увидев пыль за чапаевским тарантасом, беспорядочно стреляли вдоль улицы.
Несколько минут кони неслись без оглядки, грозя опрокинуть тарантас. И лопни в этот момент рессора или случись ещё что-нибудь, пришёл бы всем троим — и Чапаеву, и Пете, и Аверьке — конец. Не миновать бы им смерти.
Далеко за селом, когда смолкли выстрелы и крики, Аверька остановил тарантас. Кругом разостлалась степь с прямой и ровной дорогой. Кони были в мыле, тяжело раздували мокрые бока, поводя налитыми кровью глазами.
Аверька снял картуз, обтёр рукавом вспотевший лоб и стал разматывать шарф. Так жарко ему ещё никогда не было…
— Как, Василь Иваныч? Ничего?.. — спросил он, тяжело дыша.
Чапаев снял папаху, оглядел со всех сторон. Нашёл пробоину, поковырял в ней пальцем и снова надел.
