Доктору Мартину Райли исполнилось сорок восемь, и он с нетерпением ждал своего сорокадевятилетия. У него было двое детей, мальчик и девочка, и жена Джоана, которая готовила ему ростбиф по воскресеньям. Он не считал себя очень хорошим врачом, именно поэтому и пристроился работать в доме для престарелых. Когда мисс Эмили Уоттс выстрелила в его сторону, Райли тут же упал на землю, прикрыл голову руками и немедленно принялся молиться и призывать на помощь силы небесные. Первая пуля просвистела где-то левее от него. От второго выстрела его лицо засыпало грязью и мокрым снегом. Он услышал, как следовавшие за ним стали сниматься с предохранителей ружья и щелкать затворами, и закричал:
— Нет, прошу вас, оставьте ее! Не стреляйте!
На мгновенье в лесу воцарилась относительная тишина, только в небе гудел вертолет. Райли рискнул взглянуть на мисс Эмили. Теперь она открыто плакала. Райли осторожно поднялся на ноги.
— Все в порядке, мисс Эмили.
Мисс Эмили отрицательно покачала головой:
— Нет, — отвечала она. — Никогда уже не будет все в порядке.
Пожилая женщина приставила ствол пистолета себе к левой стороне груди и выстрелила. Ее отбросило далеко в сторону, ноги мисс Эмили сразу подкосились, и она мягко упала на землю. Лишь единожды вздрогнув, тело застыло в недвижности. Кровь заливала землю вокруг мертвого тела, снег падал на немигающие открытые глаза, а луч света с вертолета ясно освещал эту картину.
Деревья вокруг тоже замерли и не шевелились; их ветви лишь иногда колебались, как бы пропуская густо падающие снежинки.
Вот как случившееся представлялось мне, да и всем остальным людям: два происшествия с тяжелыми, жесточайшими последствиями, оба имели место практически одновременно, одной зимней ночью, и были связаны друг с другом единой темнотой, которая растворилась и затерялась в отдаленных воспоминаниях об этих и других жестоких событиях. Иные из достаточно близких мне людей долго пестовали свои воспоминания об этом — до самой смерти. Это было первозданное зло, а у первозданного зла есть манера пропитывать кровью и ужасом тех, кто совершенно не имеет к нему отношения: молодых, невинных, уязвимых и беззащитных. Оно обращает жизнь в смерть и простое стекло в зеркало, создавая образ самого себя во всем, к чему прикасается.
Однако я понял это позднее, после других смертей, после того как стало ясно, что происходит нечто ужасное и непоправимое: что-то старое и смрадное внезапно возникло из недр пустошей. И что бы ни происходило, я везде выступал участником. Вглядываясь в прошлое, я начинаю ощущать, что, возможно, мне всегда принадлежала роль соучастника, причем бессознательного, не понимающего, что, как и зачем. И целые миры агонизировали в жестоких столкновениях.
Оглядываясь назад, я видел себя сквозь годы таким, каким я был тогда: застывшим в прежних временах — как определенная фигура, присутствующая в серии картин. Вот я вижу себя маленьким мальчиком, ожидающим прихода отца, когда тот должен вернуться с работы, из города. Он уже снял полицейскую форму и в руках держит черную спортивную сумку; его некогда мускулистые формы теперь несколько расплылись, волосы стали чуть более серебристыми, чем раньше, глаза выглядят немного более усталыми. Я бегу к нему, он поднимает и усаживает меня на согнутую в локте правую руку; отцовские пальцы сплетаются на моем бедре, и я удивляюсь и восхищаюсь его силой, мускулами, которые перекатываются у него на плечах, тугие и массивные. Я хочу стать таким же, как он, достичь того же, чего смог достичь он, и сделать свое тело похожим на отцовское.
Потом я вижу себя подростком, стоящим совсем рядом с могилой своего отца. Только небольшая группа нью-йоркских полицейских стоит у его могилы, сразу за моей спиной; мне тоже приходиться стоять держа спину прямо, как они. Это его ближайшие друзья, те, кто не постыдился прийти. Кладбище не то место, где бы многие полицейские хотели быть замеченными; в городе витает плохое предчувствие, связанное с тем, что произошло с отцом, и лишь единицы не побоялись за свою репутацию.
Справа от себя я вижу мать. Ее мужа — человека, которого она любила все это время, — больше нет. Вместе с ним ушло представление о нем как о добром человеке, семьянине, отце, который поднимал своего мальчика в воздух, словно ветер поднимает листочек. Вместо этого отныне и навсегда он запомнится всем как убийца и самоубийца. Он убил молодого человека и молодую женщину по причинам, которые, вероятно, никто и никогда не сможет толком объяснить, по причинам, которые таятся в самых глубинах этих усталых глаз... Они насмехались над ним, этот головорез, слишком быстро заматеревший и превратившийся из юноши во взрослого человека, и его девушка с грязными под маникюром ногтями. И он убил их, увидев в них нечто такое, чего не могли видеть остальные. После чего сунул ствол пистолета себе в рот и нажал на спуск.
