Кое-кто из моих подопечных остался без ног или без руки, у кого-то теперь была стальная пластина в черепе. Остальные находились в различных степенях того, что тогда именовали контузией. Все они были психологически в плохом состоянии, а многие заслужили бы презрение глупцов тем, что мочились под себя. Что мне было делать?
Конечно, я с ними разговаривал. Я встречался с каждым из них на час или полчаса три раза в неделю. Я сказал, что разговаривал с ними, но точнее было бы сказать, что они говорили со мной, ибо их котлы кипящей обиды и ярости на судьбу, на армию, на всё и вся казались бездонными; мои пациенты бушевали, злились, а часто и рыдали, потому что пострадали от своих же. Идиоты, у них что, глаз нету?
Да, работа была очень деликатная. Но я уже разбирался в своем деле достаточно, чтобы понимать: я помогаю, просто выслушивая этих людей и принимая на себя ту роль, которую они приписывают мне в своем гневе. Я был идиотами из артиллерии. Я был неблагодарной Европой, забравшей у человека жизнь и ничего не давшей ему взамен. Я был подружкой, не желающей возиться с калекой. Я был врачом, неспособным вылечить неизлечимое. Мало-помалу мои подопечные – во всяком случае, большинство – успокоились; их беды не стали легче, но теперь переносились с бо́льшим мужеством. И очень медленно до меня дошло: эта ярость, этот гнев, это разочарование – не то, чем они кажутся. Они – дренажное отверстие, через которое сливаются несчастья и страдания с самого дна души, возможно унаследованное или, выражаясь более научно и модно, генетическое. Что-то нужно было делать, и я ломал голову, пытаясь понять – что.
Большой госпитальный лагерь, в котором лечились мои подопечные, располагался недалеко от Оксфорда, и при каждом удобном случае – какие выпадали не слишком часто – я ехал на велосипеде в Оксфорд и отводил душу в тамошних прекрасных книжных лавках. Как раз в одной из них – если совсем точно, в магазине «Блэкуэллс», и, если его с тех пор не перестроили, я могу точно указать место, где стоял, – меня осенила Гениальная Идея.
