В реальном мире упыри – в человеческих телах, но с гнилой душой -заправляли всем, упиваясь властью, творя беззаконие. И когда среди них затесался настоящий кровосос, хитрый и умеющий притворяться достойнейшим из достойных, никто ничего не заметил. Пропадают дети? Так не пропадают же, возносятся в небеса, прямо к доброму Богу на колени, что утешит их после скорбной земной юдоли. Кто их оплачет? Разве что родственники, да друзья. Расскажут о своей боли на исповеди, а добрый ксендз утешит, успокоит сердце, отпустит грехи, подведет к причастию, вложит в рот крохотный хлеб, вымоченный в вине. А в вине ли? Или все-таки в яде волшебного змея, что способен дурманить разум? Неудивительно, что и святая вода не сработала. Какая святость может быть в месте, оскверненном лютым убийцей и чудовищем?
Богумил сам не понял, как ноги вынесли его к костелу. Стоял, запрокинув голову и глядя наверх, на цветные стекла-витражи, что опоясывали все здание по периметру. Ярость полыхала внутри, не давая нормально дышать.
Они с Анной готовы были искать упыря в темных углах и подворотнях, в злачных притонах, в сырых подземельях. А он засел прямо посреди города, в просторном храме, ближе всего к свету. Колодцы ядом травить вовсе не обязательно. Весь город ходит в церковь, молится, исповедуется, причащается, от бургомистра до последней шлюхи. Ведь добрый ксендз не делит людей на плохих и хороших, он жалеет и привечает всех, кто зайдет в его обитель, залитую солнечным светом. Потому что сам он уже ничего на этом свете не боится.
Колдун не заметил, как ноги подкосились. Очнулся уже сидящим прямо на мостовой. Кто-то осторожно тряс его за плечо.
– Милсдарь, вам дурно?
Рядом стоял хорошо одетый юнец, в дорогом бархатном дублете и в модной шляпе с пером, точь-в точь как у вчерашнего толстяка в переулке. Боги, да лучше бы он тогда не вмешался, девчонка осталась бы обесчещенной, но живой!
– Вы что, плачете? – изумился юноша. Вот ведь настырный засранец.
– Да я так… – Богумил мотнул головой. – Засмотрелся, глаза от солнца заболели. Красивые витражи.
– Отец мой делал десять лет назад, – тут же заулыбался собеседник. – Он лучший стекольщик во всем краю. Жутко дорогие! Преподобный Густав сам лично следил за их изготовлением, смотрел, чтобы нигде ни пятнышка не пропустили, когда специальный состав наносили, чтобы свет солнечный сквозь них проникал лишь на самую малость, но в самом здании при этом было светло. И каждый месяц теперь этот слой обновляем вручную. Сами понимаете, внутри убранство дорогое, яркий свет ему только вредит…
Богумил замер. Затем вытер глаза и с трудом улыбнулся. Невидимая рука горя, сжавшая сердце стальными пальцами, чуть ослабила хватку.
– Спасибо, парень, – сказал он. – А что, упыриху, которая библиотекаря и девчонку заела, сегодня будут казнить?
– Да, милсдарь, прямо в костеле, за полчаса до заката. Говорят, безвинные души уходят в небо на последнем солнечном луче, и надо успеть к этому времени. Только мнится мне, не успеют ей все грехи отмолить, за ее злодеяния поклоны бить надо семь седьмиц подряд, а то и дольше…
Но колдун его уже не слушал.
*
Собирался он тщательно, перепроверил три раза оружие и артефакты. Выпил одно за другим зелья, дающие скорость чуть выше человеческой, а также обостряющие слух и зрение. Смазал лицо, волосы и кисти рук средством от ожогов, сунул в рукава крохотные металлические «звездочки». Усиленные заклинанием, они были способны изрезать живого человека вместе с плотью и костями за пару минут. Кинжал замотал в тряпки и сунул в голенища сапога – вряд ли в храм пустят с оружием, да и упырь не дурак, вдруг почует опасные руны на гравировке лезвия.
Задача была не из простых. Да что там греха таить – в такой заднице Богумил не оказывался с детства, с тех пор, как сидел мальцом в подполе. Но пьяного папашу-селянина он тогда боялся гораздо больше, чем сейчас – штригоя. Смелости придавало ощущение собственной правоты. Будучи сопляком, он переживал, что сам виноват в беспробудном пьянстве отчима, ибо часто плачет, мерзнет и просит есть. Теперь понимал – упырям надобно сносить голову с плеч и вкручивать в сердце осиновый кол с оплеткой из серебра, не думая о том, что их сделало кровососами. И не важно, живут паршивцы в образе людском или же человеками только притворяются. Натура у них одна – жрать, пить, калечить и убивать, наслаждаясь чужой болью.
– Куда идешь? – хмуро спросил у колдуна один из дознавателей на входе. Ишь, охрану выставил, кровопивец. Боится.
– Свидетельствовать против упырихи проклятой, что две невинные души прошлой ночью загубила и меня самого чарами злыми опутала, – склонил голову Богумил.
Любые чары разрушаются, как только наложившая их тварь обретет свой истинный облик, колдун хорошо это помнил по лекциям в Сером замке. Яд змея, поди, не слишком силен, потому как люди прикладываются к нему регулярно, с помощью святых символов. Может, и получится задуманное.
О том, что случится, если из его идеи ничего путного не выйдет, Богумил себе думать строго-настрого запретил.
