— Я поэт и не могу смотреть на все, что творится вокруг... На этот гнойник! Мое оружие — поэзия, а чтобы творить серьезные вещи, надо много увидеть, пережить, пропустить через себя, через свои чувства, выкристаллизовать в словах, чтобы они звучали набатом... Сережа себя нашел, а я пока в поиске. Но чувствую, что мое время приходит!
— Но пока между тобой и Иваном Приблудным[14] разницы нет — разве что в возрасте. Его еще можно понять, это молодость в нем играет. Но тебе уже за тридцать и у тебя дочь, Анюта!
— Для поэта главное не возраст, а то, что он собой представляет. Можно найти себя в двадцать лет и не найти в сорок. И наоборот. Я такой, какой есть, и другим не буду. Воспринимай меня без иллюзий, реально, приземленно... Укажешь мне на дверь — я уйду. Но уйду с любовью к тебе и Анюте.
Женя не хотела рвать с ним окончательно — он был отцом ее дочери, и хотя подобное положение ее тяготило, она надеялась, что Алексей все же возьмется за ум. И вдруг арест...
Поняв, что собственными силами Ганина не вызволить, она пошла к Якову Блюмкину. К ее удивлению, он не удивился просьбе встретиться вечером в кафе.
Женя надела красные коралловые бусы, подарок покойной матери, которые доставала только в исключительных случаях, словно надеялась, что они помогут ей осуществить задуманное. Она шла на встречу, как на свидание, волнуясь, и пришла на двадцать минут раньше назначенного времени. Блюмкин вился с опозданием почти на час. Пришел как ни в чем не бывало как будто они виделись каждый день, и после дежурных, ничего не значащих слов Женя перешла к делу.
— Яков, в следственной тюрьме ГПУ находится поэт Алексей Ганин. Ты его знаешь. Пожалуйста; помоги ему. Он ни в чем не виноват: наверное, по пьяни что-то ляпнул, а из него делают контрреволюционера. Знаю, ты близок к Троцкому, и это в твоих силах.
— Женя, хотя я работаю в министерстве внешней торговли, но знаю, за что Ганин находится под следствием. Это не пустяк, а настоящий заговор. Они даже сформировали собственное правительство на случай прихода к власти. Кстати, там есть и другие наши общие знакомые, к примеру Сергей Есенин. Ему даже прочили пост министра культуры. Хотя он отказался и туда наметили новую кандидатуру, Ваню Приблудного, но почему не поставил нас в известность о готовящемся заговоре?
— Яша, — как можно мягче сказала Женя, — ты же сам прекрасно знаешь, что никакого заговора не было и быть не могло. Это все выдумки. Какой заговор, когда у Ганина нет денег даже на жизнь!
— Ты не права. Он уже все рассказал следователю, дал показания на членов своей организации. Положение у него очень тяжелое. Расстрельное это дело!
— Яша, ты же можешь ему помочь. К тебе сам Троцкий прислушивается!
— Предположим. Но чем я буду мотивировать перед Троцким свою заинтересованность в спасении жизни контрреволюционера?!
— Ганин — поэт. Ты можешь сказать, что он твой друг и ты хочешь...
— Это не пройдет. Лев Давыдович такого не поймет. У революционеров нет друзей среди контрреволюционеров.
— Что ты предлагаешь?!
— Ничего. Дело Ганина безнадежно.
— Не может быть, чтобы не было выхода! Придумай, Яшенька! Ты же такой умный, я все для тебя сделаю. Все, что захочешь.
— Есть шанс... Ты на все пойдешь, чтобы спасти Ганина?
— На все.
— Хорошо. Вот тебе бумага, ручка. Пиши... Я, Яблочкина Евгения... Как тебя по отчеству?
— Тимофеевна.
— Тимофеевна, добровольно становлюсь секретным сотрудником органов ЧК. Обязуюсь добросовестно выполнять все поручения, сохранять в тайне полученные задания, бороться с врагами революции. Ставь подпись. А дата... Когда ты вернулась из Украины в Петроград?
— В январе двадцатого года.
— Ставь подходящее число двадцатого года.
— А почему так?
— Дело в том, что человек, работающий в структуре ГПУ, не может быть секретным сотрудником. А ты, приехав в Москву, сразу начала работать в секретариате. Поэтому ставим более раннюю дату.
— Ставлю двадцатое января двадцатого года. Подпись. Достаточно? И объясни, зачем это нужно.
— Я скажу, что ты выполняла мои поручения, была моим агентом... Но это будут только слова, и меня могут уличить во лжи. Тебе нужно написать несколько рапортичек на мое имя, тогда все встанет на свои места.
— Каких рапортичек?
— Ничего сложного и страшного. Ты ведь работала в Институте мозга, в лаборатории Барченко, потом с ним поехала в Мурман, вместе были в экспедиции? Вот и опиши свою работу в лаборатории, затем в Мурмане, в экспедиции. Дай характеристику людям, с которыми сталкивалась. Дня два хватит?
— Я что, должна «стучать» на Александра Васильевича? И откуда ты так хорошо знаешь, чем я занималась после приезда из Украины?
