— Здесь я его видела! — буркнула Юрцова. До сей минуты она не чувствовала ни волнения, ни страха, все было давно точно продумано, она даже и мешком обмоталась под юбкой. Но теперь ее вдруг начала мучить совесть:
— Нет в этом ничего плохого, — бормотала она, — ведь они у нас отняли все.
Ей казалось, что на этом свете уже ничто не может быть преступлением, потому что все по существу является преступлением; ничто не может быть большим или меньшим прегрешением против бога, потому что все теперь против бога, да и сам он, очевидно, давно уже отвернулся от людей, если только и смотрел когда-нибудь на них.
Из-за пригорка выступила черная громада подбитого танка, и в ночном сером свете они разглядели три фигуры: одна, сидя, опиралась на танк, две другие лежали, уткнувшись в траву.
— Еще не похоронили! — шептала Юрцова. — Никого еще здесь не было.
Янка остановилась. Странно, что на всем этом огромном пространстве она видела только эти три фигуры.
— Я дальше не пойду.
— Молчи! — И мать со всего размаху ударила ее по лицу.
— Не пойду! — упрямо повторила девушка.
Она била ее, как безумная, била по лицу и по спине, била до тех пор, пока Янка покорно не пошла за ней, как идет жеребенок, которого сперва прогоняли, а потом надели на него узду.
— Подожди, — зашептала Юрцова примирительно; она вытащила из широкого кармана бутылку и подала ее девушке — На вот, выпей.
Девушка держала в руках бутылку, но не в состоянии была приложить ее к губам.
— Ах, да, — опомнилась мать и нагнула бутылку — бутылка уже на три четверти была пустой.
Первый мертвец лежал на боку. В том месте, где голова переходит в шею и где кончается каска, зияла почерневшая рана.
Они постояли над ним. Юрцова еще колебалась, она пыталась рассмотреть черты лица — лицо было совершенно чужим.
— Это не грех— бормотала она, — грехом было убить. Убийство — самый большой грех… Залезь ему в карман! — приказала она дочери.
Но увидев, что девушка не двинулась с места, она сунула ей в руки мешок и, нагнувшись, сама перевернула безжизненное тело; каска с грохотом покатилась по земле, и погасшие глаза уставились прямо в беззвездное небо.
В кармане она нашла обыкновенную табакерку, полуразмокший мешочек с конфетами, серый солдатский платок и записную книжку в кожаном переплете.
— Бедный, как мышь, — зашептала Юрцова в бешенстве.
Янка опустила мешок.
— Пойдем отсюда! Что ты думаешь здесь найти?
— Помолчи.
— Плевать мне на все, — закричала Янка на мать, — ищи, что хочешь, я на все плевать хотела! — У ног ее валялась каска, она схватила ее и подняла над головой. — Не подходи, а то убью! Убью тебя, убью!
— Ах ты, девка, — тяжело дышала Юрцова, — где спать будешь, что жрать?
— Где-нибудь высплюсь.
— Ах ты, дрянь паршивая! — Она вырвала из земли кусок дерна и бросила им в дочь. Глина стукнулась о металл каски и неслышно рассыпалась.
Она видела, как бежит дочь неуверенными жеребячьими прыжками.
— Ах, девка, зачем только я тебя родила?!
Она остановилась. На нее обрушилась тишина и пустота, населенная мертвыми телами.
Второй лежал, упершись лбом в землю. Огромный парень — на влажной форме ни одной капельки крови. Ей вдруг померещилось, что человек жив, только слишком устал после долгой дороги, упал среди широкого луга и уснул.
«Я ничего ему не сделаю, я никогда никого не обижала. Это они меня обидели. Я была послушной, — говорила она про себя, приближаясь к мертвому телу. — Я каждый вечер молилась…»
С трудом она перевернула огромное тело и увидела обожженное лицо — ничего человеческого, одна только боль. Ею овладел ужас и отвращение; но она все же принудила себя снова прикоснуться к влажным карманам, но и тут ничего не нашла — только огрызок карандаша и свернутый бинт.
«Если б меня убили, — пришло ей в голову, — то и мои карманы были бы пусты. Хоть сапоги себе возьму, вместо Матеевых».
Она попыталась стащить с мертвого сапоги, но за те два дня, что он пролежал здесь, они отсырели, затвердели и будто приросли к ноге.
— Не сниму, — сказала она вполголоса, — лежи в них!
Она вдруг почувствовала страшную слабость. Все, что она придумала, было тщетным и напрасным, если б даже она и стащила сапоги со всех мертвых — дома на них все равно не построишь, мужа все равно не вернешь, счастья все равно никогда не будет.
Она смотрела на этих трех мертвецов и только теперь, когда ее уже больше не интересовали вещи, наконец осознала, что совсем недавно это были люди, что где-то у них жены и матери, что их так же ждут, как и она ждала долгие годы…
— Кто вас послал сюда, ребята, — спросила она, — на наш луг? Вас здесь даже и не похоронили, вороны глаза выклюют…
И она высыпала из мешка на землю жалкие вещицы, упала на колени и руками стала вырывать из земли куски дерна и, не торопясь, клала их мертвым на грудь.
Был конец войны.
Над городом сверкали ракеты, в чьем-то окне играла гармоника, благоухали акации.
