Учитель продолжал говорить, он повторял то, что мальчик уже не раз слышал и к чему всегда относился благоговейно и с интересом. Но теперь оба чувствовали, что это только слова. Они никуда не звали.
Потом они распрощались, и Павел пообещал завтра же прийти снова. Выйдя на грязную улицу, Павел раскрыл гармонь и стал тихо наигрывать какие-то нескладные мелодии: он вспомнил о солдате, подарившем ему эту гармонь, вспомнил, как тот сказал: «Теперь можно только пить или молиться». Эти слова так и звучали у него в голове, они относились, видно, к тем, которые покоятся в памяти, словно мертвые, — пока не придет их время.
Оставшись наедине, учитель вытащил свою старательно обернутую тетрадку, на последних ее страничках были данные о полях, о начале сева, о первых всходах и цветах. Он записал:
«
Инженер жил на маленькой лесопилке; во время войны ее уничтожили, осталось только несколько комнат — в них расположился он, руководитель строительства со своей женой и несколько дорожных рабочих, которым слишком далеко было добираться домой.
Собственно, здесь он только иногда спал, так как работал далеко в горах, где тянул свою невидимую дорогу — вернее, ее идею — по затерявшимся долинам, берегам сверкающей речки, богатой форелью, через пустошь, над которой кружил одинокий мышелов и в воскресенье звучал колокол; мимо избушек, будто выбежавших из сказки, где бабы-яги протяжно выли по ночам; над кустарниками поднимался запах сивухи, и в деревянной церквушке бородатый поп пел на языке предков; песня, вырывавшаяся из десятка глоток, — дикая, жестокая и облегчающая — чуть ли не впиталась в дерево, и все это звучало далеким прошлым. Вспоминалось:
Бог весть кто написал эти стихи — авторов он никогда не помнил.
Кто-то разнес слух, что он делает в поле замеры: значит, будут раздавать землю, завидя его, люди собирались вокруг, стояли в почтительных позах. Косматые головы, солдатские шинели, солдатские сапоги, солдатские гимнастерки — по всему было видно, что мертвые помогли тем, кто остался жить.
Когда он садился рядом с ними в корчме, они охотно вместе с ним молчали или рассказывали о недавних событиях — разорванные лошадиные крупы, пылающие крыши, два дня ползком с простреленным брюхом, огромная яма на кладбище — даже усопшим нет никакого покоя. «И как все это господь бог мог допустить?» Философствовали тяжело, в голос, философия сменялась песней, смехом, бывало и плачем, а на другой день те же люди славили какого-нибудь святого — Алексея, Николая или Петра, — тащились в костел и отказывались подержать ему рейку, а потом философствовали еще торжественнее, и пили еще отъявленнее, и знали, что наверняка уйдут отсюда навсегда, а может, и никогда не уйдут, потому что здесь родились, они вспоминали о горящих танках, о палубе корабля «Вашингтон» и рассказывали, как встретили на прошлой неделе покойную куму — уже после смерти — в лесу за кладбищем. Погибшие люди! Он смеялся с ними и пил с ними, и его глодала неудовлетворенность, ибо все здесь было лишним, все уже давно принадлежало прошлому: и эта долина, и эти люди, и их мысли; единственное, что наверняка принадлежало будущему, так это его дорога, которую он прокладывал между двумя эпохами, но и она казалась ему ничтожной и лишней, потому что, связывая прошлое и будущее, она связывала опустевшие долины и никому не была нужна, разве что нескольким людям, которые в свою очередь не были нужны этому столетию.
Его охватывала тоска, он ходил обросший не только снаружи, но и изнутри, много пил, по неделям не менял рубашки, не чистил сапог, пропахших картошкой, соломой и дымом горниц, где он спал; он медленно поднимался вверх и медленно опускался вниз и с каждым днем на какой-то шаг удалялся от мира, в котором совершались какие-то события и решались судьбы всего и всех, в том числе и судьба этой долины.
