Макс не торопился идти на сцену. Возможно, он так и просидел бы в тени, если бы один из экзаменаторов – подросток с бритым затылком – не оглядел зал и не задал вопрос оставшимся:
– Все выступили? Никого забыли?
Макс неуверенно поднял руку и тихо сказал:
– Я ещё…
– Так что, все? – переспросил экзаменатор, не расслышав и не заметив Макса.
– Я, – повторил Макс прокашлявшись. И, подняв руку над головой, несколько раз помахал.
– Прошу, – подросток указал рукой на сцену. Макс прошёл между рядами стульев. Поднялся на сцену и оглядел членов комиссии. Картина значимо изменилась. Подросток оказался на самом деле моложавым дядечкой лет шестидесяти, но ни его фигура, ни звонкий юношеский голос прежде не позволили Максу распознать в нём взрослого. А вот пышная дама в сером платье, напротив, оказалась едва ли не школьницей старших классов. Женщина с начёсом выглядела взрослее остальных, Макс не дал бы ей меньше ста двадцати лет. И только мужчина в клетчатой рубашке соответствовал изначальным Максовым представлениям. Лет сорока, с короткими, зачёсанными назад седыми волосами, бородкой, постриженной в форме острого клинышка, и спокойной доброжелательной улыбкой. Может, дело в том, что Макс уже видел его с лица? Или просто он единственный, чьи глаза выражают искренний интерес к происходящему?
Подросток-переросток отвернулся и, облокотившись на спинку стула, переговаривался с девчонкой, сидящей позади него. «Серое платье» подкрашивала ресницы, а «седоволосый начёс» уснул.
Всю неделю подготовки, всю дорогу до студии и даже до сцены Макс был уверен, что ему наплевать, примут его в команду или нет. Он мечтал о цирке, а не о театре. Сюда он пришёл только для того, чтобы в очередной раз проверить свою удачливость. А она, разумеется, снова окажется нулевой.
От луча прожектора заслезились глаза. Стойка была выровнена по росту девчонки-акробатки, Максу приходилось наклоняться и сильно горбиться, чтобы говорить в микрофон. Он попробовал отрегулировать стойку, но излишне выкрутил винт, стойка сложилась, микрофон рухнул на пол, по залу разнёсся сначала грохот, а потом оглушающий визг от колонок. Макс быстро поднял микрофон, визг прекратился.
– Здравствуйте, – сказал он в микрофон.
– Эффектно появился, – одобрила комиссия. После устроенного Максом неблагозвучного концерта на сцену смотрели все: «подросток» повернулся, «платье» отвлеклось от ресниц и отложило зеркальце, «начёс», вздрогнув, открыл глаза, заморгал и выпрямился, всем видом выражая: а что, я разве спала? Вам почудилось!
Аврора тоже смотрела на сцену. Безэмоционально. По её глазам прочитать что-либо Максу не удавалось. Не подмигнула, не пожелала удачи и даже в какой-то момент всё внимание переключила на открывание пластиковой коробочки с мятными конфетами: неподатливая крышечка никак не хотел подцепляться ногтем.
Максим чувствовал холодок в районе поясницы: после упражнений с микрофоном футболка выправилась из джинсов. Макс неловко попытался заправить её обратно. Фиг с ней! Кто его будет рассматривать сзади?
Члены комиссии выглядели уставшими. Ещё бы: посмотрели выступления тридцати человек, ни разу не покинув душноватое помещение. За два с половиной часа только «начёс» куда-то выходила, остальные сидели на своих стульях и лишь изредка поднимались на сцену к участникам, чтобы поправить микрофон или провести короткий мастер-класс, как следовало произносить ту или иную фразу.
– Меня зовут Максим… Максим Таланов… Мне пятнадцать лет, я учусь в девятом классе.
Мужчина в клетчатой рубашке сделал пометки в бланке. Остальные экзаменаторы никак не отреагировали на вступительную речь Максима. «Подросток» нетерпеливо махнул рукой – давай к делу. Аврора кивала в такт его словам, словно ожидала от Макса лжи, но пока была удовлетворена ответами.
– «Гамлет, принц датский»… Шекспир.
– Полностью? – ехидно уточнило «платье».
– Отрывок, – Максим смутился, словно до этого все читали произведения целиком, и только он сподобился выучить какой-то жалкий текстовый оборвыш.
С первых же строк Макс понял, что фальшивит. В каждом слове. А количества жестов его рук хватило бы для сборки небольшого шкафчика.
– Быть или не быть, – голосил он, чувствуя, что при каждом взмахе футболка выправляется из джинсов всё больше, пытался сдерживаться, но с новой строкой опять давал рукам волю. – Вот в чём…
Он сделал паузу. Нарисовал в воздухе изгиб знака вопроса и резко выбросил вперёд раскрытую пятерню, изображая точку. Кто-то из экзаменаторов хмыкнул. Аврора покачала головой. «Вот и кончилась правда», – значила её реакция.
– …вопрос, – выдохнул Макс.
– Молодой человек, у нас тут не курсы обучения сурдопереводу. Дальше, пожалуйста, переходите к прозе, – «подросток» опять сделал жест рукой – шустрее, шустрее, набирай обороты.
Прозу Макс читал статично и зажато, плотно прижав руки к бокам, чтобы не жестикулировать и не дать чёртовой футболке снова обнажить живот.
– Тварь ли я дрожащая или право имею?
Задав это вопрос, Макс подумал: можно ли назвать его выступление диптихом?