— Жестокость не нужна по определению.
Нортон кивнул.
— Справедливо. Но магистраты установили, что Томас не был жесток с тобой. Значит, если ты хотела расторгнуть договор с мужем потому, что он поступил… жестоко, — он подчеркнул это слово, как будто от него оставалось дурное послевкусие во рту, — но Томас на самом деле обращался с тобой справедливо, то, возможно, есть другая причина, побудившая тебя искать освобождения от брака.
— А мое обвинение в жестокости в таком случае что? Предлог? Уловка?
— Разумный человек мог бы задать такой вопрос, да. Калеб Адамс считает это возможным.
— Нет, святой отец, — продолжала Мэри, изо всех сил стараясь сдержать ярость, — я не подавала на развод на ложном основании. Между мной и Генри Симмонсом не было ничего предосудительного.
— Кроме того, что он пытался тебя поцеловать.
— Да. И я воспротивилась.
— Вы не замышляли опорочить Томаса Дирфилда ради собственной выгоды?
— Могу вас заверить, что нет.
Нортон свел руки за спиной.
— Очень хорошо. Я должен был спросить.
Она хотела сказать ему, что это не его прямая обязанность, но прикусила язык. Когда она промолчала, священник продолжил:
— Я поговорю с Джоном Элиотом насчет тебя и поручусь за твой интеллект и смекалку. Он хороший человек.
— Премного благодарна.
— Я знаю, что это так, Мэри, — сказал он и добавил со зловещей смесью шутки и угрозы: — Когда сегодня будешь накрывать на стол, пожалуй, не клади перед мужем вилку.
То, что Джон Нортон заговорил о Генри Симмонсе и даже предположил, что она ложно обвинила Томаса в жестокости, чтобы получить развод, заставило Мэри пересмотреть свои планы на тот день. Она хотела прогуляться до склада Валентайна Хилла в гавани. Было бы неприлично спрашивать торговца, как здоровье его племянника — или, может быть, самого Генри, если он уже вышел на работу, — но она собиралась выдать свой интерес за обычное христианское милосердие. Генри совершил ошибку, попытавшись ее поцеловать, и она дарует ему свое прощение. Во всяком случае, так она объяснит свой визит любому, кто им заинтересуется. Она знает правду. Генри — тоже. Ему известно, что она не сопротивлялась.
Однако сегодня она не осмелилась пойти в гавань. Может быть, на следующей неделе.
Когда она вышла из церкви, солнце уже начало пробиваться сквозь облака, и она почувствовала, как нагрелся воздух. Недавно прибыл корабль с черепаховыми гребнями. Мать принесла ей один, и Мэри видела, каким взглядом Кэтрин проводила его. Наверное, эти гребни сейчас продают в аптеке, поэтому Мэри пошла купить служанке в подарок гребень. В каком-то смысле она надеялась подольститься к девушке; намерение убогое, если рассматривать его только в таком ключе. Но это тоже проявление христианской добродетели. Кэтрин будет рада.
А учитывая, каких волков Мэри собирается выпустить на свободу, это будет очень хорошо.
Дьявол порочен и может вдохнуть зло даже в детскую игрушку, если захочет.
Кэтрин понравился гребень.
За ужином в присутствии служанки Мэри спросила Томаса, разрешит ли он ей обучать детей из семьи изгнанников Хоуков. Джон Элиот сможет проводить ее на их ферму и обратно, когда отправится к индейцам. Томас положил нож на стол и уставился на нее, с подозрением прищурившись. Он спросил, с чего вдруг ее заинтересовали отпрыски Хоуков. Она ответила, что ее вдохновила последняя проповедь преподобного Нортона, и добавила, что священник одобрил ее желание узнать, есть ли у нее склонность помогать детям, и следующим шагом будет встреча с Элиотом. Томас спросил, разумно ли, по ее мнению, женщине принимать такое скоропалительное решение, не посоветовавшись сначала с мужем, и Мэри ответила — она отрепетировала эту реплику, — что, прежде чем обременять его этим решением, она хотела узнать, есть ли у нее такая возможность в принципе. И добавила, что Нортон счел это хорошим способом использовать пожалованные ей Богом дарования во славу Его — может быть, именно поэтому Он сделал ее бесплодной.
— Мой ужин будет готов, когда я вернусь домой? — спросил Томас.
— Если преподобный Элиот позволит мне сопровождать его?
— Да.
— В этом я не сомневаюсь, — заверила его Мэри и перевела взгляд на Кэтрин, которая смотрела в тарелку с таким видом, будто куриные кости обросли плотью.
На том и порешили.
