– Ну, это, понимаешь, – начал я ему доходчиво объяснять, – физической – это значит, что на тебя там по жизни наезжали, типа метелили. Скажи ему, били ли тебя Израиле?
– Да били, да, – по бабьи запричитал он, – так били, слушай, я их маму ебал!
– И вам при этом угрожали? – поинтересовался уж заодно мэтр Ганьон.
– Угрожалы, слушай, да. Каждый день угрожалы, – отвечал Васёк.
– Как именно угрожали? – гнул своё адвокат.
– А убъём, говорили, – горестно сообщил бывший мичман.
– Почему вас преследовали, по какой причине? – заинтересовался
Ганьон
– А люди такие, беспрыдельщики, слушай, совсем понятий нэт, – ответил Картузов в большой печали.
Однако, этот ответ зануду-адвоката не удовлетворил, и он начал
Ваську втолковывать, а я переводить, что, кстати, было весьма тяжко и муторно, ибо я, естественно, пришел на встречу в состоянии жутчайшего синдрома похмелья и только и ждал того момента, когда
Картуз закончит свои беженские дела и опохмелит меня по полной программе.
– Видите ли, – бухтел зануда Ганьон, – не все акты преследования признаются конвенцией ООН, а только те их них, которые совершаются по национальному, религиозному, расовому, политическому поводу или по причине принадлежности к определенной социальной группе. Вас лично по какой причине преследовали?
Васёк опять не въехал, и мне пришлось объяснять: За что тебе там в Израиле по тыкве-то стучали?
– Как за что! – обиделся Васёк, – я ж чисто по жизни – русский, а кругом одни ывреи. Идешь по улице, каждый норовит в морду дать, а то и на перо поставить. Что хочишь? Отморозки, савсем без понятий живут!
Простите, – вздохнул мэтр, – но у вас в теудат-зеуте записано, что вы – еврей. Как же они могли избивать вас по национальному признаку как русского, когда вы на самом деле – еврей? Может быть, вас преследовали по религиозному?
– Конэчно! – подхватил Вася брошенный ему спасательный круг, – по религиозному. Православный я. Типа верующий. Слушай, каждый день в церкву ходил. Все посты соблудал, никогда некошерного (я, естественно перевел "скоромного") в пост нэ кушал. Денги все в храм относил. За это и били. Луди такие, слушай, совсем с ума посходили, так нашу веру нэ лубят.
– На что же вы жили, – поинтересовался дотошный квебекуа Ганьон, если все деньги в храм относили?
– А на что Бог пошлет, – отвечал Васёк, махнув рукой. Мол, стоит ли заботиться о такой мирской ерунде.
– Видите ли, – продолжал бухтеть адвокат, – вот предо мной сборник документов Интернейшнл Эмнисти, где они ни слова не пишут о преследованиях христиан в Израиле. Мало того, прямо утверждают, что у израильских христиан – полная свобода вероисповедания. Как вы можете прокомментировать то, что здесь написано? – И уставился на
ВаськА не адвокатским, а прямо таки прокурорским взором.
– Контора пишет, – прокомментировал Васёк, – рупь дадут, а два напишыт. Ты их болше читай. Они тебе сто хуев натолкают.
– Я не имею доверия к этой информации. У нее явно предвзятый характер, – перевел я ВаськА на французский язык.
– Мэтр, удовлетворенный ответом, отправил нас в соседнюю комнату заполнить на Картузова длиннущую анкету, так называемую
Personal Information Form или просто PIF, с которым мы провозились еще несколько часов, ибо там надо было детально расписать все покушения на его жизнь, якобы имевшие место быть в государстве Израиль.
Адвокат PIF внимательно изучил и сообщил ВаськЩ, что отправляет его досье в комиссию по беженцам, и через 8-10 месяцев того вызовут на слушание, где будут задавать именно те самые вопросы, которые он, Ганьон, только что задавал, и где он сам будет его, ВаськА, интересы защищать. На том мы и покинули адвокатскую контору и отправились в Старый порт, где начали с пива Молсон драй…
…Потом на десяток дней Картузов из моей жизни выпал и снова объявился в конце страстной недели в виде позднего вечернего звонка.
– Слушай, – сказал Васёк, – переночевать можно у тебя? Колька панымаишь с квартиры гонит.
Чтобы добрейшей души Николай Маркович мог кого-то гнать из дома
– это было выше моего понимания. – Как, – спрашиваю, – почему?
– Э-э, слушай, савсэм он сумашедший. С первого дня меня пилил: что в храм нэ ходишь? Что в велыкий пост скоромное ешь, водку трескаешь? Что лба не перекрестишь? Прям, слушай: в Израиле к ыврэю попал, тот говорил: зачэм в синагога нэ ходишь, зачэм кипа нэ носишь, зачэм не кошерное ешь?
Здесь к ыврэю попал, этот говорит: зачэм в церква нэ ходишь, зачэм скоромное ешь? Совсем с ума посходили, слушай.
– Не верится мне как-то, – отвечаю, – что он мог тебя за это из дома выставить.
– Ну, нэ за это, панымаишь, там за другое. Он крычит, что я типа устроил это, как его там… блядылище из его дома…
– Может, блудилище?
– Ну да, я и говорю, блядылище, да.
– Так что ж ты сделал? – спрашиваю.
– Э-э, слушай, дэвочку привел.
– Откуда, какую?