… И, вот, хронологически (раз, уж, выбрал я хронологический путь повествования) подхожу к самому безнадежно тоскливому и безнадежно пьяному периоду моей жизни в контексте нашей совейской, истории, который длился от кончины Володи Высоцкого до смерти Лёньки
Брежнева.
Хотя, в общем-то, положа руку на сердце, ей-ей, можно было жить в этой атмосфере пьяных московских кухонных застолий с бесконечными разговорами на запретные темы в своих компаниях без стукачей, самиздатовской запрещенной литературы, дешевой водки и толпы девятнадцатилетних бабенок, которые лихо отплясывали в моей хрущобе.
А сколько у нас возникало радостей, да таких, что вы себе никогда и представить не сможете. Кому из вас там в вашей Америке придет в голову быть фантастически счастливым целых две недели, только лишь потому, что твой друг, вращая головой и глазами, словно ссущий в подъезде гуманитарий, передал тебе завернутые в десять газет
"Зияющие высоты" Зиновьева или "Солдата Чонкина" или "Технология власти" Авторханова. Вам никогда не быть таким счастливым, как был я в 1982 году, когда начитывал на магнитофон целые главы из Зиновьева.
А потом меня обокрали, и воры уволокли около сотни кассет, а среди них и Галич, и "Зияющие высоты" начитанные моим голосом. Так один бывалый человек сказал: Забудь, не ходи в ментовку, вдруг чудом найдут и чудом же менты окажутся не мудаки, так ведь себе же дороже выйдет…
Сегодня, в мае 1989 года, включив радиоточку на кухне, я уже БЕЗ
ВСЯКОГО УДИВЛЕНИЯ слышу столь родной прокуренный голос Галича, поющий "Я выбираю свободу". Слушаю его и вспоминаю, как однажды между смертями Володи и Леньки я, да ещё трое моих друзей-коллег сидели в редакции мартовской ночью во время открытия 26 съезда КПСС и готовили в режиме "молния" издание на португальском языке отчетного доклада Брежнева. В нашем огромном редакционном шкафу закамуфлированные словарями, папками с рукописями стояли две бутылки водки "Русская" и фаустпатрон вермута "Розовый" за рупь девяносто два. Все мы прекрасно понимали, с каким нетерпением ждали результата нашей работы простые труженики Бразилии, Португалии, а в особенности
Гвинеи Биссао, и это понимание налагало на нас особую ответственность. Для поддержания оной мы регулярно, по очереди подходили к шкафу и наклонялись в него подобно председателю колхоза, возле которого охранял свой самолет солдат Иван Чонкин. А в перерывах между поступлениям к нам в редакцию очередных кусков доклада со Старой площади, обсуждали песни Галича, цитировали их и, конечно же, до хрипоты спорили о будущем нашей страны. Но в одном были единодушны: в уверенности, что для того, чтобы по совейскому, бля, радио исполнили бы хоть одну подобную песню, необходимо всеобщее восстание, да танки, кремль штурмующие. Этого же никогда, конечно, не будет, потому что этого не может быть никогда. А время неподвижно и неизменно.
Самый характерный анекдот той эпохи следующий: в виде эксперимента ученые усыпили на двадцать лет американца, француза и русского. Первого января 2000 года – сенсация века -они просыпаются. Журналисты, телекамеры, юпитеры… Подопытные открывают глаза, и все трое задают один и тот же вопрос: "Какое сейчас число?" Так и так, отвечают, мол, январь 2000 года. А они вопят:
Дайте нам гаэеты!
Американцу дают "Нью Йорк Таймс", он читает заголовок, орет:
Май год! В Америке президент – негр! – и падает мертвый. Француз берет "Лё Монд", узнает, что президент Франции – коммунист и с воплем Мон дьё! тоже копытится. Русский хватает "Правду" и отдаёт концы с криком Ёб твою мать! "Правда" сообщает: "Сегодня начал свою работу ХХХI съезд КПСС. С отчетным докладом выступил Леонид
Ильич Брежнев".
Когда же настал Лёнькин черед, я был в Таллине, сопровождая группу ангольцев, вместе с коллегой по редакции, другом и напарником
Артуром Симоняном. Мы только что прилетели из Алма-Аты, где на центральной площади видели громаднейший портрет родного пятизвёздочного вождя, а под ним цитата из его бессмертных речей на казахском, что-то вроде: Кандарлблы, манды гырлдбы, ерылгылды загылмынды бырывылбилды дылдим. Еще ниже – подпись: "Брежнев". Я ещё, помнится, в автобусе наклоняюсь к Артуру и говорю: Если он вдруг когда-нибудь такое произнесёт, то точно коньки отбросит.
Сказал и забыл, а в исторический день 12 ноября, день, кстати, независимости Анголы, в таллинской гостинице "Виру" Артур Аванесович подходит ко мне, берет за локоть и говорит проникновенно: Палыч, а ведь произнес!
– Кто? Что? – спрашиваю.
– Брежнев, – говорит, – произнес "тылды мылды" и скопытился. Всё, как ты предсказал. Иди послушай, какие траурные марши радио наяривает!
Тут же возникает наш референт и с протокольной слезой в голосе сообщает: – Товарищи! надо официально объявить делегатам, что сегодня не будет у них банкета в честь дня независимости. Сегодня у нас огромное ГОРЕ!
Я говорю: Артур джан! Иди ты, сострой им траурную физиономию, я не могу. Боюсь расхохотаться и ляпнуть, что это у нас сегодня день независимости!
