Юную герцогиню Д'Эгийон преследуют могущественные враги. Она вынуждена постоянно скрываться и прячется в монастыре. Причина настойчивого преследования кроются в тайне, которую она олицетворяет. Из-за этой тайны были убиты её родители. Из-за этой тайны погиб человек, которого она любила всей душой. Посвященные в эту тайну называют герцогиню Д'Эгийон «Чашей императора», ибо она является прямым потомком Константина Великого. В ней течёт кровь одного из величайших императоров Рима. Но не только. Она носит в себе тайну спрятанных сокровищ. Сама герцогиня даже не подозревает, по каким причинам её так настойчиво преследуют. Она не знает и не может знать, что её охраняют потомки римских легионеров, стоящие на страже «Чаши императора» уже тринадцать столетий. Она не знает, что человек, которого она любит и которого считает погибшим… является главным стражем «Чаши императора».
Снег… Он шёл не переставая. Маленькая, невзрачная часовня и многочисленные неуклюжие строения приобретали постепенно всё более опрятный вид. Вечерние сумерки оказались не в силах сдержать очарования первого снега. Их словно накрыло тончайшим белым покрывалом. И лишь величественное здание созерцало пелену падающих снежинок с холодным равнодушием.
Два высоких шпиля, на которых гордо красовались кресты, издали являли взорам аббатство Сен-Виктор. Здание аббатства полностью сооружённое из серого камня, в готическом стиле, узкое и непомерно длинное, с многочисленными арками и колоннами, покрытое сплошь витиеватой резьбой, нанесённой умелой рукой скульптура — оно вызывало молчаливое удивление со смесью настороженности у тех немногих, кто впервые оказывался в этом месте. Но то было лишь первое впечатление, ибо здесь, на окраине Парижа, царило тихое, умиротворённое спокойствие. Стоило лишь бросить короткий взгляд на монастырский сад, как приходило понимание этой истины. Ибо там трудилась небольшая группа монахов. Они покрывали хворостом крышу деревянного строения, в котором содержался монастырский скот, пытаясь как можно надёжнее защитить животных от снега. Закончив работу, соблюдая заведённый порядок, монахи цепочкой, один за другим, торопливо двинулись назад, в аббатство.
— Господи Иисусе!
Один из братьев, монахов — августинцев, споткнулся и едва не растянулся на каменистой площадке, уложенной неровными булыжниками. Его вовремя успели подхватить два других монаха, идущие вслед за ним. В тот же миг раздался негромкий, мягкий голос:
— Не давший упасть — да благословен будет!
— Не давший упасть — да благословен будет! — чуть нестройно повторили два десятка монахов и, осенив себя крестным знамением, продолжили путь. Выстроившись вереницей, они, брат за братом, преодолевали длинную лестницу, ведущую из монастырского сада к зданию аббатства.
Из-под подолов черных ряс то и дело мелькали потрёпанные сандалии и огрубевшие пятки.
Головы покрывали капюшоны, скрывая лица и придавая в заснеженных сумерках монахам вид загадочный и несколько потусторонний.
Едва последний августинец миновал лестницу, как громко зазвонили колокола аббатства Сен-Виктор, призывая всех к вечерней молитве. Поёживаясь от холода, пряча руки в широких рукавах ряс, монахи по одному исчезали в высоких стрельчатых дверях величественного здания, тем самым обозначая начало девятого канонического часа, коий получал дальнейшее продолжение на ступенях амвона главной часовни аббатства. Расположившись в строгом соответствии с монастырским уставом и бросая умиленные взгляды на статую Христа, подле которой находился преподобный аббат Буандре, они приступили к божественному изложению Градуала. Время от времени песнопение вызывало на лице почтенного аббата лёгкую гримасу раздражения. Видимо, в такие мгновения он вспоминал трактат «О пении» Ги де Шарле, ученика святого Бернара, который советовал воздержаться от пения псалмов братьям, не готовым должным образом передать божественную силу молитвы. Пожалуй, некоторым братиям-монахам следовало бы заняться пением «Veni Creator», источавшим раскаяние и сокрушение сердца, где звучанию голоса не придавалось особого значения.
А посему почтенный аббат, призвавший на время богослужения всё своё долготерпение и выдержку, не сумел сдержать облегчённого вздоха, когда чтение псалмов завершилось. И снова раздались удары колокола. Семь ударов — они означали семь часов вечера, время отхода ко сну.
Монахи, опустив глаза долу, стали молча расходиться по кельям.
Едва последний из них покинул часовню, как аббат преклонил колени перед статуей Иисуса Христа и, осенив себя святым крестом, пробормотал:
— Прости их, Господи… и дай мне силы далее терпеть эти муки!..
Он тяжело поднялся и собирался было уже покинуть часовню, но внезапно вздрогнул и отпрянул в испуге назад. Мгновением позже у него на лице появилось отчётливое недовольство. В часовне, совершенно бесшумно, появился ещё один монах. В руках он держал горящий факел.
Он не был похож на всех остальных. Мощную фигуру не могло скрыть даже монашеское одеяние.
На лице видны были следы сабельных ударов. Один из них — наиболее глубокий, спускался со лба до самого подбородка, разделяя надвое левый глаз. Отчего мрачное лицо приобретало откровенно угрожающее выражение.
Аббат Буандре неторопливо приблизился к вошедшему и внушительно произнёс:
— Я просил тебя никогда не подкрадываться ко мне. И вообще, как у тебя получается… незаметно появляться? Впрочем, неважно, — аббат махнул рукой, понимая, что и на этот раз не услышит ответ. Да он и не мог его услышать. Человек, стоявший перед ним, был нем. — Иди, проверь приёмную, хоры, кладовую, постройки осмотри… и не забудь лазарет. Ворота закрой на засов.