Мавлян Кенжаев, прозванный Кузьмой Захарычем на русский лад — Мавлянычем, слыл в Карасу последним по бедности человеком. Жил от кишлака на отшибе, в стороне, в глиняной мазанке без единого оконца, но зато с вечно открытой дверью. Однако на этот раз дверь против обыкновения оказалась закрытой. У Мавляныча было семь человек детей, которые всегда шумно и радостно встречали Надю еще далеко от дома; шли потом рядом, густо, по-муравьиному, облепив ее со всех сторон. Закрытая дверь и тишина вокруг мазанки Мавляныча еще больше насторожили Надю. Она подошла к двери, остановилась, поглядела еще раз по сторонам.
— Нас никого нет дома, — вдруг сказал за углом детский голос.
Надя невольно улыбнулась.
— Ай-яй-яй! — отвечала она с укоризною. — Разве гостей так встречают?!
— Все равно… нас нет дома, — опять подтвердил тот же голос.
— Да кто это там со мной разговаривает? Ну-ка выходи сюда, — добродушно-строго потребовала Надя.
Вначале никто не показывался, потом из-за утла несмело появился уже довольно рослый, лет десяти мальчуган с насупленным и смущенным лицом.
— Арслан! — удивилась Надя. — Кто это тебя научил… — укоризненно продолжила было она, но вдруг сменила тон и сказала шутливо — А-а, значит, ты со мной пошутить задумал. А белой лепешки хочешь?..
— Отец… будет ругать меня…
Не успела Надя что-нибудь еще сказать мальчугану, как дверь вдруг быстро отворилась изнутри. За порогом стояла босая женщина в длинных по щиколотки домотканых штанах, в просторном платье с широкими рукавами.
— Ой, доченька! Зайдите. Не сердитесь на нас, ласточка милая. Я вам все расскажу, зайдите. Нет, отец у нас добрый, Арслан. Разве он может тебя ругать?! Он сам был против этого.
Надя шагнула через высокий порог в прохладный сумрак, и они ласково обнялись с женщиной по узбекскому обычаю, присели на пол за разостланный на циновке цветастый платок.
— Стыдно нам, стыдно. Уж не вы ли нам столько добра делали, а мы чем же с вами расплачиваемся?! — говорила Рыхси, жена Мавляныча, разламывая желтую рассыпчатую кукурузную лепешку и кидая в рот крошки с ладони.
— Да ведь я думаю, это не вы придумали мне такую встречу, — сказала Надя.
— За ваше-то доброе сердце? За гостинцы за ваши?.. Вот и платье мое, и рубашки у Арслана… Все ведь это…
— Гостинцы — это чепуха, Рыхси, чепуха. Ну что вы такое говорите, ей-богу! Не надо об этом. Не обижайте меня, — перебила ее Надя.
— Так ведь вот все наш Исламбек, староста да ваш знахарь Бабаходжа нашептали нашим мужьям…
— Что нашептали-то?
— Ну вот это самое… Против вас… Чтобы, значит, в кишлак вас не пускать.
— Вы говорите — Бабаходжа? Знахарь? А когда же он был у вас?
— Да он и сейчас здесь. У Тешабая-лавочника сидит.
— Ну, мне теперь все понятно, — сказала Надя, чуть побледнев. — Если не хотите, чтобы я приезжала…
Рыхси бросилась ее обнимать, поспешно приговаривая:
— Нет, нет, сестра… Не сердитесь на нас… На наш кишлак не сердитесь! Ведь это не мы… не народ, то есть… Народ вас любит…
Из соседних домов пришли еще женщины, и на душе у Нади опять стало легко. Когда она уже садилась на дрожки, Рыхси и набежавшие к ней соседки толпились возле, а на улице, как всегда, гомонили ребятишки, выходили из калиток женщины, наперебой, как бывало, приглашали Надю зайти в дом. Последний двор, куда она зашла, был двор Исламбека. К счастью, его не оказалось дома, и Надя была довольна. Перешептываясь и переглядываясь, женщины пригласили ее в ичкари, на свою половину. Надо уже было спешить возвращаться в Ореховку, но все-таки Надя посидела с женщинами, выпила чаю. Когда она поднялась, собираясь уходить, на пороге вдруг появился Исламбек. Три молоденькие жены его тотчас метнулись по углам, прижались к стене, словно дети, а четвертая, старшая, молча стояла над неубранным дастарханом, опустив голову, не смея взглянуть на мужа.
Грозный, чернобородый, в белоснежной высокой чалме и распахнутом чесучевом халате, он стоял в проеме узкой двери, заложив за спину руки, загораживая собою дневной свет.
Надя вежливо поздоровалась с ним, но он не ответил. Вдруг рука его мелькнула в воздухе, и в мягкие покорные плечи старшей жены со свистом впилась камча. И прежде, чем, Надя успела вскрикнуть и загородить собою женщину, камча Исламбека еще два раза просвистела в воздухе. Затем он снова убрал руки за спину, резко повернулся и ушел, так и не проронив ни слова.
Невеселые возвращались Надя и Кузьма Захарыч в Ореховку. На возмущенный, негодующий рассказ ее о варварстве Исламбека, которого боятся все жители кишлака, Кузьма Захарыч ничего не отвечал. Он несколько раз взглянул на свою молоденькую спутницу, но продолжал молчать. Надя давно заметила, что Кузьма Захарыч знал цену своим словам, всегда, прежде чем ответить человеку на его вопрос, имел обыкновение подумать, выдержать паузу, погладить согнутым указательным пальцем усы. И по тому, как он думал, взглядывая на собеседника, как гладил усы, можно было ждать лукавых, добродушных, мудрых слов, но не грустных, не скорбных. Теперь же, слушая Надю и молча изредка взглядывая на нее, он словно забыл, что у него есть усы.