— Остепенитесь. Тише! — попросил он, морщясь. Они притихли. Должно быть, им показалось, что они сломили сопротивление этого упрямого человека.
Но Худайкул не забыл и не мог забыть того, что сделала для него Надя. «Ведь если б не она, — думал он, — как ангел хранитель явившаяся в страшную минуту в мой дом, что бы теперь было?! Где бы сейчас находился Худайкул?!» В глубине души у него почему-то никогда не было уверенности в том, что после смерти он переселится в райские сады аллаха, будет пить шербет, внимать божественной музыке и обнимать девственниц. Он больше надеялся на то, что угодит куда-то в преисподнюю, свалится туда, как куль, на вечные и страшные муки. А уж если сказать откровенно, то Худайкул знал, что смерть — это прах, ничто, вечный, страшный, черный сон в могиле, в земле. Он боялся смерти, и был благодарен Наде всегда, всю жизнь, любя ее больше родной дочери. Вот почему он был непреклонен в том, чтобы теперь, когда Надя была больна, уберечь ее от всех волнений, беспокойств, лишних глаз. Ради этого он мог быть железным человеком. Но женщины не могли, не хотели понять Худайкула.
— Почему? Почему вы нас не пустите? — настойчиво спрашивала все та же молодая женщина под чачваном.
— Потому что ее нельзя беспокоить. В сотый раз говорят вам, — снова, набравшись терпения, говорил Худайкул.
— А мы в сотый раз вам объясняем, что не будем ее беспокоить. Мы только до порога. Поглядим на нее — и назад. Даже за порог не ступим.
— Не были бы вы женщинами… людьми были бы… можно бы и поверить… А то ведь, вас пусти до порога, так вы там базар устроите.
— Не устроим базар. Молчать будем. Хлебом клянемся.
«Ну вот… что им теперь ответишь?» — мучительно думает Худайкул, но светлая догадка рассеивает мучения.
— Спит она. Спит с мужем, — говорит он язвительно и злорадно. — Поглядеть хотите? Идите. Только не знаю, что вы скажете мужьям после этого.
Женщины вновь замолчали и уже, кажется, готовы были уйти. Но вдруг одна из них подбоченилась под паранджой и спрашивает Худайкула:
— Значит, какая же она больная, если рядом муж лежит? А? Значит, не больная она, а здоровая.
— Ну как же вам не стыдно этак-то вот говорить, а? И ее обижаете, и меня. Будто я обманываю вас.
— А что, разве не обманываете? То говорите больная тревожить нельзя, то, оказывается, с мужем спит.
«Вот ведь народец! Что им теперь-то сказать?..» — снова морщась, думает Худайкул, но вдруг находит ответ.
— Так ведь муж-то все равно в комнате. Мужчина он или нет?
— А мы не будем снимать чачваны. Постоим у порога и уйдем.
Худайкул вдруг очень много набрал в себя воздуху, задержал его в груди и выдохнул вместе с криком:
— Не пущу! Уходите прочь!
Женщины поняли, что упрямство этого человека не сломишь, внезапно замолчали и ушли.
Наде стало известно, что стычки с женщинами происходили у Худайкула все утро. Будто сговорившись, они, подобно журавлиной стае, цепочкой тянулись по переулку друг за другом, и Худайкул неотступно стоял у двора возле пружинистого, сложенного из таловых ветвей мосточка, между двух столбов, где он все собирался поставить калитку, но до сих пор так и не поставил. В это утро он, должно быть, не раз покаялся, что не сделал калитку, не огородил эту часть двора дувалом с улицы. Наконец терпение его лопнуло, и Худайкул просто стал гнать их от двора, как гонят стадо гусей, которые уходят с сердитым шипением и возмущенным гоготом. Неожиданно они перестали его мучить, исчезли и больше не появлялись. Видно, у всех у них выдался поутру какой то свободный час, этот час прошел, и переулок опустел. Худайкул постоял еще немного и вернулся во двор, на узкую террасу с глиняным полом, где сидел и молча курил свои нескончаемые самокрутки Филипп Степанович Гордиенко. Худайкул опустился рядом, глубоко вздохнул, как после тяжелых праведных трудов, снял с бритой головы зеленую бархатную тюбетейку, вытер по-крестьянски полой халата потное лицо и темя, надел опять тюбетейку, сказал с горечью:
— Все-таки попутал меня шайтан с этими петухами.
Филипп Степанович то ли усмехнулся, то ли пыхнул дымом изо рта. Худайкул украдкой покосился на него, подождал: может, скажет хоть слово в его защиту? Не дождался и продолжал:
— Что я ей скажу? Зачем, спросит, взял?! Получается так, что я для нее своих петухов жалею или там курицу несчастную. Вот ведь какая чепуха получается. Капкан, а, Филипп? — Филиппа Степановича все односельчане в кишлаке звали без отчества, Филиппом.
Он опять промолчал, только пыхнул дымом.
— Капкан, капкан, — подтвердил сам себе Худайкул. И вдруг загорелся догадкой.
— А что, Филипп, брошу-ка я этих петухов к себе за калитку. Надира и знать ничего не будет, брал я для нее этих проклятых петухов или не брал. А?
Филипп Степанович повернул к нему удивленное лицо, вынул изо рта мундштук с дымящейся самокруткой. И Худайкул, в свою очередь поглядев на него и встретившись с ним взглядом, вдруг жестоко, горячо покраснел. Что же это он сморозил, старый дурак? Ведь этакая бесшабашная мысль может прийти в голову только озорному мальчишке, либо мелкому воришке.