— Ладно. Мне надо лошадь отвести к Филиппу Степановичу: А то она все стоит на дороге, — сказал Кузьма Захарыч.
— Стойте. А что вы хотели сказать о начальнике края? — остановил его Август.
— А то, что и сказал, — ответил Кузьма Захарыч. — Подлюка. Зверь, — и снова повернулся к двери.
— Нет, стойте.
Август встал у порога, загородил собою дверь.
— Да я сейчас приду, Август Маркович. — Кузьма Захарыч спокойно улыбнулся, чуточку сдвинув со лба свой брезентовый картуз.
— Нет… Уж коли вы так храбро говорите, так извольте говорить до конца, — потребовал Август.
— Тогда давайте сядем, — снова с улыбкой предложил Кузьма Захарыч.
Он сел на табурет, снял картуз, ударил им по коленке. Все это он сделал спокойно, лихо, весело. Видно было, что у него отличное настроение.
— Садитесь, Маргарита Алексеевна. Да и вы тоже, Надежда Сергеевна. Я как увидел, что вы на ногах да здоровы, так у меня словно ворота в груди открылись. Дышать стало легко. А то все время думал, как вы тут.
— А мне думается, что у вас не от этого так легко на душе, — сухо сказал Август, искоса подозрительно глядя на Кузьму Захарыча.
— Да нет, Август Маркович. От этого. Я не лицемер. Ну, а если думаете… что ж… — Кузьма Захарыч мимолетно, только краешком глаз глянул на Маргариту Алексеевну. — И это верно. Вот думаем обвенчаться… Если желаете, поздравьте.
— Обвенчаться? — Надя вся вспыхнула жарким зоревым огнем, поднялась со стула. — Как это чудесно! Поздравляю вас, Кузьма Захарыч! Маргарита Алексеевна! Поздравляю. Счастье так редко… Так редко можно встретить счастливых людей… А вы, простите меня, хоть и не очень молоды… Простите, конечно… Вы будете счастливы…
— Спасибо, Надежда Сергеевна. За ваши душевные слова спасибо, — сказал Кузьма Захарыч.
И вдруг наступила пауза. Маргарита Алексеевна, никак не отозвавшись ни на сообщение Кузьмы Захарыча, ни на поздравление Нади, все еще не сняв с себя дорожный пыльник, плотно запахнув его на коленях, сидела на табурете, убрав под неге ноги, и молча, внимательно рассматривала свою соломенную шляпу с красными гвоздиками. Август курил, огненными глазами в упор смотрел на Кузьму Захарыча. Надя поглядела на всех и снова тихо опустилась на стул.
— Боже мой что ж я сижу! Ведь вы с дороги. Хотите и пить и есть, — снова сказала она и снова поднялась.
— Что ж вы молчите! — вдруг крикнул Август. — Высказывайтесь.
Он встал.
Встал и Кузьма Захарыч.
— О чем высказываться, Август Маркович? — опять спокойно спросил он.
— Не притворяйтесь дурачком. Ваша уловка с венчанием мне понятна. Вы спохватились, но поздно. Я вас понял.
— А-а, вы все о том же. Вам не нравятся забастовки. Верно? Вас это раздражает. Ну, а что ж я поделаю. Август Маркович?! Еще вам не нравится, что я назвал Суботича зверем, палачом. А разве это не так? Так. Чей приказ выполняют войска, когда убивают людей, которые просят хлеба? Только хлеба! Его приказ выполняют. Чей приказ действует, когда гноят людей в темных колодцах и клоповниках только за то, что им нечем уплатить подати, всякие там танапные сборы, зякеты, пошлины и так далее? Да если уж на то пошло, я вам наизусть скажу кое-какие параграфы «Положения об управлении краем». Я ведь его читал, это положение. Знаю. И не раз читал. Вот слушайте, что говорит параграф 252: «Обязанности хозяйственных общественных управлений следующие: производство взимания государственных податей и земских сборов, раскладка податей и всяких сборов с населения». Вот в чем состоит главная забота начальника края. В грабеже. Иначе что же это такое, как не грабеж?! Верно, его учредил Кауфман, не Суботич. Но после Кауфмана был опять и Черняев, и всякие там тевяшовы, гродековы, ивановы, суботичи и так далее. Ведь после фон Кауфмана были десятки губернаторов, и никто из них не подумал о том, как накормить бедных, забитых здешних людей, улучшить их жизнь, а был занят тем, как бы лучше их ограбить, снять с народа не одну, а три шкуры. Но ведь известно, что даже с одного вола три шкуры содрать невозможно, а вот с человека, оказывается, возможно. А Суботич в своем зверстве всех перещеголял. Мало того, что три шкуры драл, но еще и расстреливал, убивал, отсылал на каторгу.
Третьего июля восемнадцать человек солдат отправил на каторгу. Вот и Надежда Сергеевна видела — мы как раз в город ехали, — когда их отправляли. Но он знал, что расплата будет, и семнадцатого сентября, четыре дня назад, сбежал из Ташкента.
— Начальник края?.. Сбежал?.. Ты лжешь, крамольник! — медленно, каким-то густым шепотом произнес Август.
— Нет, Август Маркович, не лгу. — Кузьма Захарыч вытащил из-за голенища сапога свернутую газету и прочитал: «Генерал Суботич оставил Ташкент 17 сентября 1906 года не при той обычно торжественной обстановке, как это принято при прощании с оставляющими край представителями русской власти, а ввиду ожидающихся манифестаций со стороны рабочих, преимущественно железнодорожных, келейно, верхом, в сумерки, проселочной дорогой до первой железнодорожной станции в сопровождении небольшого конвоя казаков».