Они все трое стояли на берегу, у самой воды. Река разлилась на четыре рукава, разделенных друг от друга серой от галечника крутой косой, так что трудно, почти невозможно было определить отсюда, хорош или плох был перекат в двух последних, дальних, рукавах и был ли он вообще.
— Вы судите вот по этим ближним протокам, — сказал Кузьма Захарыч, обращаясь к Августу. — Здесь, может быть и можно проехать без особого риска. Но вы уверены, что там будет так же?..
Август взглянул на Кузьму Захарыча, криво усмехнулся одной стороной лица.
— Это верно. Не зная броду — не суйся в воду. Но какой же вы кучер, если не знаете брода, — сказал он насмешливо.
Кузьма Захарыч ответил, по-прежнему пристальна глядя вперед, на быстрые струи воды:
— Я знаю, Август Маркович, здесь нельзя ехать.
— Может быть — пари?.. А?.. Не хотите. Тогда дайте мне вожжи, — снова оживился Август.
— Пари?.. — Кузьма Захарыч коротко взглянул на него, покачал головой. — Вы только что сказали поговорку… а предлагаете пари… не зная броду.
— У нас маленький жеребенок, Август. Быстрое течение легко может сбить его с ног, — сказала Надя. — Хоть бы еще арба какая-нибудь подъехала или верховой, — добавила она с сожалением.
Кузьма Захарыч направился было вдоль берега вверх по реке, но Август вдруг решительно подошел к дрожкам, взялся за вожжи, сказал:
— Садитесь.
— Кузьма Захарыч, может быть, и в самом деле не так уж опасно? — сказала Надя, и лицо ее радостно посветлело. Видно было, что ей приятны смелость и решительность Августа. — Садитесь, поедем.
— Трогайте, — махнул рукой Кузьма Захарыч. — Я перейду сам. Жеребенку помогу. На втором островке нас с ним обождите.
Надя села высоко — на ящик с медикаментами, крепко взялась обеими руками за жесткую волосяную веревку. Август, как заправский возница, не сел, а встал на дрожках на колени, взял в руки вожжи.
— Это верно вы сделали, — сказал ему Кузьма Захарыч.
— Что?
— Да вот на ноги-то встали. Хорошо. Только чуть подальше от передка-то надо бы. Виднее будет.
Август послушно отодвинулся, оглянулся назад, сказал бодро:
— Держись, Надюша, крепче.
Он с силой ударил лошадь концами вожжей. Кобыла не ждала удара, рванулась вперед. У самой воды она беспокойно заплясала, затопталась на месте, метнулась в одну сторону, в другую. Но Август еще раз с азартом ожег ее вожжами, кобыла не вошла, а прыгнула в воду, обдав Надю холодными крупными брызгами. На дне, видно, были большие камни, дрожки глухо загрохотали, накренились, затряслись. Надя на миг прикрыла глаза от брызг, крепче стиснула руками веревки. Она еще не успела ни опомниться, ни испугаться, ни что-нибудь подумать, а дрожки были уже на островке, шелестели колесами по мелкому сухому галечнику.
Август остановил лошадь, весело, победоносно поглядел через плечо на Надю.
— Ну как? — спросил он радостно и возбужденно.
Она кивнула ему, мокрое, в брызгах лицо ее заискрилось улыбкой. Но вдруг вспомнился синий рубец у него под рубашкой, и показалось дико, невероятно, что это он, Август, мог разрешить какому-то мужику ударить себя нагайкой, и мог так просто, легко забыть об этом.
— Один прошли. Не прошли, а пролетели. Теперь осталось три, — сказал Август бодро. — Смотри, как мы пролетим следующий.
— Не спеши. Давай подождем Кузьму Захарыча.
Но Август, словно охваченный каким-то ребячьим озорством, не слушал ее, опять настегивал лошадь вожжами. Колеса опять зашелестели по мелкому галечнику, опять в лицо Нади веером полетели брызги.
— Август, не зачерпни! — крикнула она.
— Что?
— Не зачерпни дрожками. А то в ящик проникнет вода. Там все намокнет.
Она оглянулась. Кузьма Захарыч перешел первый проток и выходил из воды на каменистую косу, босой, в засученных по колено штанах, с сапогами, перекинутыми через плечо. Одной рукой он держал за недоуздок напуганного жеребенка, другой, широко загребая воздух, махал им, чтобы они остановились.
— Стойте! Стойте, куда вы?! — кричал им Кузьма Захарыч, не переставая махать рукой.
— Стой, Август! Подожди, — сказала Надя.
