Двадцать лет назад ночью из летнего лагеря тайно ушли в лес четверо молодых людей.Вскоре полиция обнаружила в чаще два наспех погребенных тела. Еще двоих — юношу и девушку — так и не нашли ни живыми, ни мертвыми.Детективы сочли преступление делом рук маньяка, которого им удалось поймать и посадить за решетку. Но действительно ли именно он расправился с подростками?Этот вопрос до сих пор мучает прокурора Пола Коупленда, сестрой которого и была та самая бесследно исчезнувшая девушка.И теперь, когда полиция находит труп мужчины, которого удается идентифицировать как пропавшего двадцать лет назад паренька, Пол намерен любой ценой найти ответ на этот вопрос.Возможно, его сестра жива.Но отыскать ее он сумеет, только если раскроет секреты прошлого и поймет, что же все-таки произошло в ту роковую летнюю ночь.
Посвящается моим внукам Алеку Кобену, Томасу Брэдбиру, Энни Ван дер Хайде — трем радостям моей жизни
Я вижу отца с лопатой. Жуткое, горловое рыдание поднимается из его груди и срывается с губ. Он поднимает лопату и втыкает в землю. Острие пронзает ее, как влажную плоть.
Мне восемнадцать лет, и это мое самое яркое воспоминание об отце — он, в лесу, с лопатой. Он не знает, что я наблюдаю за ним. Отец роет землю, а я прячусь за деревом. Роет яростно, будто земля разозлила его и он ищет отмщения.
Раньше мне не доводилось видеть отцовских слез. Он не плакал, когда умер его отец, когда моя мать бросила нас и сбежала и даже когда впервые услышал о моей сестре Камилле. Но теперь он плачет. Плачет и не стыдится этого. Слезы катятся по щекам. Рыдания эхом разносятся среди деревьев.
Впервые я шпионил за ним. Обычно по субботам он говорил, что едет на рыбалку, но я, если по-честному, ему не верил. Думаю, знал, что тайком он приезжал сюда, в это ужасное место.
Потому что иной раз сюда приезжал и я.
Я стою за деревом и наблюдаю за ним. Потом такое повторится еще восемь раз. Я не помешаю ему. Ничем не выдам своего присутствия. Думаю, он не знает, что я здесь. Более того: я уверен в этом. Но однажды, направляясь к своему автомобилю, отец взглянет на меня сухими глазами и скажет: «Не сегодня, Пол. Сегодня я поеду один».
Я наблюдаю, как он уезжает. Он едет в леса в последний раз.
На смертном ложе, двумя десятилетиями позже, отец берет мою руку. Он накачан лекарствами. Ладони у него шершавые, в мозолях. Он всю жизнь работал руками, даже в юные годы, в стране, которой больше нет. И кожа у него грубая, напоминающая черепаший панцирь. Боль не отпускает его ни на секунду, но слез нет.
Он просто закрывает глаза и терпит.
Рядом с отцом я всегда ощущал себя в полной безопасности, да и теперь ощущаю, пусть я уже взрослый человек, у которого подрастает дочь. Тремя месяцами раньше, когда болезнь еще не свалила его с ног, мы пошли в бар. Началась драка. Отец встал передо мной, готовый остановить любого, кто попытался бы добраться до меня. Такие вот дела.
Я смотрю на него, лежащего на кровати. Думаю о тех днях в лесах. Думаю о том, как он рыл землю, как наконец-то остановился, о том, как, по моему мнению, сдался после ухода матери.
— Пол? — Мой отец вдруг оживляется.
Мне хочется молить его: «Не умирай», — но, наверное, это неправильно. Я уже приходил сюда. Лучше ему не становится — только хуже.
— Все хорошо, папа, — говорю ему я. — Все будет хорошо.
Он не успокаивается. Пытается сесть. Я хочу ему помочь, но он отталкивает мои руки. Смотрит мне в глаза, и я вижу, какой чистый у него взгляд, а может, только представляю, что вижу. Чтобы не так горевать.
В уголке глаза набухает слеза. Я наблюдаю, как она медленно течет по щеке.
— Пол, — говорит мне отец, и в голосе явственно слышится русский акцент, — мы все равно должны ее найти.
— Мы найдем, папа.
Он вновь всматривается в меня. Я киваю, заверяя, что так и будет. Но я не думаю, что ему нужны мои обещания. Такое ощущение, что он впервые в чем-то меня обвиняет.
— Ты знал? — спрашивает он едва слышно.
Я чувствую, что дрожу всем телом, но не моргаю, не отвожу глаз. Задаюсь вопросом, что он видит, во что верит. Но это так и останется для меня тайной.
Потому что в этот самый момент отец закрывает глаза и умирает.
Я сидел в спортивном зале начальной школы и наблюдал, как моя шестилетняя дочь Кара медленно идет по бревну, поднятому на четыре дюйма от пола, не зная, что менее чем через час мне предстоит взглянуть в лицо зверски убитого мужчины.
Это никого не должно шокировать.
За долгие годы мне на собственном опыте довелось узнать, сколь тонка грань между захватывающей дух красотой и леденящим сердце уродством, между совершенно невинным событием и пугающей кровавой баней. Чтобы перейти ее, требуется секунда. Сейчас вот жизнь представляется идеалистической. Ты в таком благопристойном месте, как спортивный зал начальной школы. Твоя маленькая девочка кружится. Глаза закрыты. И ты видишь лицо ее матери, каким оно было, с закрытыми глазами и улыбкой, и ты помнишь, как тонка в действительности эта грань.
— Коуп?
Голос сестры жены, Греты. Я повернулся к ней. Грета смотрела на меня с привычной озабоченностью на лице. Я улыбнулся ей.
— О чем думаешь? — прошептала она.
Она знала. Но я все равно солгал:
— О портативных видеокамерах.
— О чем?
Все складные стулья заняли другие родители. Я стоял позади, привалившись спиной к бетонной стене. Эту стену, да и другие, украшали афоризмы, вдохновляющие детей на новые достижения, вроде: «Не говори мне, что до неба не достать, когда человек оставил свой след на Луне». Я ощущал запах цемента и стали. Спортивные залы начальной школы с годами не менялись. Разве что сжимались.
Я указал на родителей:
— Видеокамер больше, чем детей.
Грета кивнула:
