Трудна и горька была дорога. Мысли о том, что больше не нужны своей стране не покидали головы многих иноков начиная с 1918 года. Но, сейчас, когда вынуждены были покинуть остров, землю, что считали священной, намоленной не одним поколением монахов и старцев, с великой скорбью удалялись всё дальше и дальше от острова по ещё крепкому Ладожскому льду, сидя в кузовах грузовиков.
Местечко Каннонкоски, что стало их первым приютом не принималось ими, как не молились о том, чтоб Господь направил их и вразумил. За несколько месяцев потеряли из-за болезней двадцать своих братьев. Но, верили; хоть и находились на территории Финляндии, покинув Валаам, не почувствуют сильную разницу между островным архипелагом и затерявшимися между лесных озёр лесами.
В июле 1940-го около двухсот монахов перебрались в Хейнявеси, где удалось купить целую усадьбу в 300 гектар леса и 50 пашни. Этой покупке содействовал президент Финляндии Кюести Каллио, предложив игумену приобрести имение у одного из Финских министров.
Ни на минуту, ни один из многочисленных иноков нового Валаама не мог поверить в то, что никогда уже больше не вернётся в свою обитель, многим снившуюся теперь по ночам, словно отчий дом, оставленный в детстве. Возмужав, духовно повзрослев, теперь жили прошлым, молясь за ту Россию, что оставалась в их памяти навечно. Новой же, харкающей себе под ноги, матерящейся, безбожной не принимали.
Забирал из роддома один. Степан Григорьевич не смог заехать сам. Долго ловил машину, никто не останавливался. Пошёл в сторону вокзала. Там поймать было легче, да и собирался купить цветы. Не хотел связываться с такси. Искал частника. То ли сам его вид не внушал особого доверия со стороны водителей, то ли именно сегодня все настолько заняты и спешили по делам, что не в силах были слегка откорректировать свой маршрут.
Купил цветы. Словно во сне нёс в правой руке букет белых хризантем, как знал, любила Инга. Но, догадывался, не так важны ей.
Шёл вдоль дороги с поднятой рукой.
Не понял, что это машина. Потом, когда движущееся, напоминающее карету, чёрного цвета сооружение прижимаясь к обочине стало медленно останавливаться, лёгкая догадка пробежала в его голове — это автомобиль. Но, почему такой старый? Со скрипучими тормозами, пыльный и треснутым задним правым фонарём, напоминал карету. Постепенно осознание, что это всё же машина, и остановленная именно им стало наполнять его мозг, тем самым не столь пугая, сколько расстраивая.
Неужели я достоин только такой машины?
Не ускоряя шага, а даже несколько замедлив, виновато опустив голову, словно в надежде, всё ещё рассосётся само собой, и видение исчезнет, шёл к машине. Искал в себе силы признаться водителю, вовсе не собирался его останавливать, а просто делал гимнастику, поднимая и опуская руку. Но, почему же только левую? Нет, всё же он не сможет ему отказать.
— В роддом и потом на квартиру. Там подождать. Возьмётесь?
— Впереди ещё целый день. Что ж не взяться, коли деньгами не обидишь.
— Не обижу.
Оговорив сумму сел справа от водителя, которым была женщина, лет сорока. Цветы положил на заднее сиденье. Шнурованные ботинки, комбинезон, хоть и синего цвета, делали её похожей на танкиста, если бы не убранные под косынку длинные волосы.
— Хлопни сильнее, и чуть кверху приподними. Тогда закроется…. Вот так. … Да. А как же ты думал? Ещё финского генерала возила старушка моя. Хоть и опелюга, а всё же женского рода.
Сидела вплотную к большому рулю, стараясь крутить его, придерживая ещё и локтями. Никогда не видел такой манеры вождения.
— Руль тугой, — объяснила, заметив его взгляд, тут же сменив тему, — Мальчик?
— Девочка.
— Не может быть!
— Почему?
— У таких, как ты всегда мальчики первыми рождаются.
— Может у меня второй уже?
— Ах не смеши меня!
— А у каких же тогда девочки?
Внимательно, словно изучая в своём ли он уме осмотрела снизу до верху.
— Тебе то и не надо таким быть. Жена самостоятельная наверно.
Какое-то время ехали молча.
— Люба я, — нарушила тишину водитель.
— Паша.
— Местный наверно?
— Да.
— Я из-под Вологды. Тут нет коренных. Все приезжие. Я поэтому-то и остановила. Интересно стало. Сама с собой поспорила.
— С чего же взяли, что я местный?
— А, сама не знаю, — достала из бардачка папиросу. Продула, зажевала зубами мундштук, так, как привыкла. Вставила в рот, — Походка. Неуверенная, будто впервые здесь.
Впервые. Да, делал сегодня то, что никогда прежде не доводилось. Теперь он отец. Но, готов ли к этому, если его жена, как отчётливо понимал, разочаровалась в нём. Неужели в этот день так не уверен в себе, как мог быть на его месте другой, с которым была бы счастлива.
Вспомнилась школа.
В октябрята попал не задумываясь. Просто нацепили значок, на который потом не обращал никакого внимания. Свыкся с ним. Только не понимал, какое отношение к произошедшему имеет этот пухлощёкий карапуз, ухоженным барчёнком смотревший на мир из самого центра красной, масонской, как знал теперь звезды.
