Зарвин смотрел мимо него, на выгравированные знаки. Маррэйн знал, что он потратил на них немало часов.
Дар, принесенный вождю, который не понимает тех, кого ведет.
Зарвин склонился перед ними.
— Благодаря этому нас будут помнить. Это будет последним нашим памятником ему до тех пор, пока мы не вернемся. Он сохранит нас навсегда в его мыслях, также как он навсегда останется в наших.
Зарвин отвернулся от часовни и направился к дверям. Когда он проходил мимо, Маррэйн коснулся плеча Так'ча.
— Вален был неправ. — коротко сказал он.
— Нет. — после долгой паузы сказал Так'ча. — З'ондар прав. Это лишь мы не понимаем его.
Это были последние слова сказанные Так'ча минбарцу — на ближайшую тысячу лет.
— Нет. — сказал Маррэйн пустой комнате, безмолвному храму, станции населенной призраками. — Это он — тот, кто не понимает нас.
Он тоже ушел. Воздух в часовне, казалось, был пропитан печалью. Он не любил этот зал. Что—то… говорило с его воинской душой, доводами, которых он не желал принимать.
Парлонн ждал его возвращения в его покоях. Он поднялся, когда вошел Маррэйн.
— У нас неприятности. — сказал он.
— У нас их много. — ответил Маррэйн. — О какой из них ты говоришь?
— Вален.
— Он исчез.
Здесь был снег, страшный ветер и молнии. Были град и ледяной дождь. Великий поэт когда—то сказал, что горы Бизантин — это место что было задумано богами столь прекрасным, что они сражаются за него с начала времен.
Не то место, куда стоит приходить путнику. Не то место куда стоит приходить чужакам.
Но если бы кто—то посторонний оказался внутри, как обычно, яростного шторма, и если бы он мог видеть дальше своей руки, поднесенной к лицу — он увидел бы высокого, аристократически выглядящего человека, шагающего легко и непринужденно. Человек не носил теплой одежды, и его высокую шляпу почему—то не мог унести дикий ветер. К тому же не было заметно, что он прилагает усилий больше, чем если бы он прогуливался спокойным вечером в тихом прохладном парке.
Себастьян что—то искал. Он точно знал где оно находится. Требовалось немало мастерства и хитрости чтобы скрыть что—то от него, если он снисходил до поисков. К тому же в этот раз его было чему направлять. В левой руке он держал старинную трость с серебряным набалдашником, но правая его рука крепко сжимала что—то еще. Время от времени оранжевый свет пробивался между его пальцев.
Он продолжал идти, не чувствуя нужды ни во сне, ни в отдыхе. Наконец, он остановился и тяжело посмотрел на отвесный каменный склон перед собой. Ему не было нужды думать о убежище, но судя по выражению лица — именно его он и искал.
Зажав трость под правой рукой, он подошел ближе, поднимая левую. Он коснулся холодного камня, и на его лице появилось выражение предельной сосредоточенности.
Оранжевый свет между его пальцев стал ярче. Он открыл ладонь — осторожно, чтобы не уронить маленький шар, который лежал на ней.
Последовала ослепительная вспышка. Он даже не моргнул. Каменная стена исчезла, и перед ним открылся темный зал. Он шагнул вперед и его поглотила тьма.
Как только он оказался внутри иллюзорная стена камня появилась вновь, но он мог видеть что тьма не была полной. Здесь было множество светящихся искорок. Подойдя ближе к одной из них он увидел сферу — и что—то запертое внутри нее. Маленький призрак центаврианского солдата тщетно бился о стены своей тюрьмы.
Себастьян улыбнулся. Наконец—то он нашел базу Охотников за душами.
Теперь все, что ему надо было сделать — отыскать очередную путеводную нить и по ней добраться до самого Синовала.
С бесконечным терпением он принялся за работу.
— Часто я пытаюсь представить, на что это было похоже. Я знаю что такое быть вождем, и все же я верю… нет, я знаю… у Валена было что—то, чего лишен я. Он знал, что такое — любить кого—то. Не одного — многих. Я завидую этому… иногда.
Вот в чем он так отличен от меня. Он был любим. Это сделало его выдающимся вождем — для мирного времени. Он мог собрать людей вместе, показать что у них общая кровь, общая цель. Он это делал с помощью любви, не страха.
Я…
У меня есть лишь страх. Он будет служить мне — пока что, но не до бесконечности. Любой союз, что я могу создать, продержится лишь до тех пор, пока идет война.
Этого, впрочем, будет достаточно.
И все же, иногда я думаю…
— Сей муж премного размышляет…
Синовал вздрогнул, взглянул на Иванову. Он так погрузился в историю, в слова, что почти что забыл о ее присутствии.
— Прошу прощения?… — проговорил он.
Она улыбнулась.
— Ничего. Я слушаю.
Он почти незаметно кивнул.
— Первый Воин должен быть камнем. Подобным стали. Холодным, бесчувственным. Ты знаешь, что ты посылаешь людей в бой, сражаться, убивать — и умирать. Когда ты сочувствуешь им… когда ты начинаешь чувствовать каждую смерть — однажды приходит время когда ты не можешь работать.
Я вижу, как ты смотришь на меня. Да, теперь я знаю, зачем Лориэн послал тебя ко мне. Я не забуду. Это не отменит ни моих обещаний, ни моего доверия. И это справедливо.
