вставляли палки в колеса, чтоб вопреки
взаимным договоренностям и гарантиям
отнюдь не трагически заканчивать свои дни.
Косарь:
На расколотых берегах
оставался, как песня, плач.
Докладчик:
Ибо вы, люди, даже не выломали
ни единого зуба у вашего опекуна{130}.
Ах, и напрасно пытались вырвать
хоть клок шерсти из хвоста
проносящейся мимо кометы.
Косарь:
Во всех безднах стелилось мое сострадание,
целились вверх, как спасенье, мои серпы:
чтобы пресекать бегство преследуемых,
последние усилия истерзанных,
крушение загнанных.
Подставив корзины, я был готов
собирать для давилен Господа
все падающие плоды.
Во всем парящем я отцеживал тяжесть.
И каждое вечернее облако
по ночам распускал на нити,
превращая в накрапывающую печаль{131}.
Прививал к радости — побег времени.
Докладчик:
Теперь под вами, люди, мощные корни;
а свежие ветки, растущие наверху,
вновь и вновь попадают под нож.
Потому вы и говорите, выбив трубку:
худшего, чем было, уже не произойдет.
Косарь:
Простыни из полотна глетчеров я расстилал
по лугам. Ночи, простеганные дождями, —
ими укрывал я леса.
Докладчик:
Вы же, люди, наивно надеялись,
что можете с ветром заключать сделки:
что он будет крутить ваши мельницы.
Косарь:
После многих приливов и отливов
я постепенно растерял свою сущность.
Мысли людей, забрасываемые, как якоря,
в даль пространства,
больше не достигали бездн,
не могли привязать меня
к человечьим поступкам или хотя бы
силой желанья и впредь мои шаги
окрылять. Я иссяк сам в себе.
Обмелел. Красующаяся жизнь
уже не зовет меня к своим берегам.
Ползучая Бледная Немочь:
такой теперь выглядит смерть,
отматывающая с катушек время.
Боль больше не порождает,
словно сладострастная раковина,
светлую жемчужину: мою близость.
Нет.
Под отрешенным взглядом Бога
жизнь отбирается у каждого,
словно неохотно одолженная вещь.
Без церемоний. Внезапно. Деловито.
Докладчик:
А вы, измельчавшие людишки, копаетесь
в мусоре, ища экскременты великих отцов.
И ваши маленькие уши воспринимают
даже при удачном ветре и в лучшем случае
лишь самое грубое пение; и нервно
подставляете вы лица и руки
под фильтры, сквозь которые прежде
сочилась на вас благодать. Но фильтры те
давно засорены зловонием городов.
Воистину, Природа широко размахнулась,
когда создавала вас; но, как дошло до дела,
не сумела плюнуть дальше своего подбородка.
Косарь:
Моим стареющим зубам
не по вкусу
плесневелый хлеб мира.
Докладчик:
Твоим стареющим зубам
он не по вкусу.
Но чьи-то огненные когти
уже нацелились на гнилую
мирскую плоть.
Косарь:
Мои глазницы
запорошены пеплом.
Мой взгляд поблек.
Докладчик:
Твой взгляд поблек.
Но уже открылись ледяные глаза,
прозревающие насквозь этот мир.
Косарь:
Словно нищий перед закрытой дверью,
делю я с тощими псами швыряемые им кости.
Мучнистой росою меня изъязвил сон.
Докладчик:
Словно нищий,
покидаешь ты свое распавшееся царство.
Но уже скачут к его рубежам всадники —
неслыханные опустошения{132}.
Косарь:
Я — мертвая смерть.
Я покоюсь возле реки
по ту сторону блескучих островов,
по ту сторону плавучих созвездий.
Докладчик:
Ты — мертвая смерть.
Но другой — бледный, тучный, крикливый —
уже грядет, чтобы принять твое наследство
и собрать урожай с засеянных тобою полей.
На открытых торговых площадях,
в парламентах и конторах —
повсюду он произносит речи,
выдавая себя за философа и купца.
Косарь:
Вслушайся: стародавний ветер
все еще бродит по беременной Земле{133}.
Он-то пока не исчез, как же тогда
может быть покончено со мной?
Молодой человек:
Я боюсь. Я чувствую свое сердце. Во мне есть сила, которая меня пожирает.
Мать:
Когда дует ветер… Когда тучи падают с высоты и рвутся о верхушки елей и из них вытекает влага, тогда море набухает. И со дна поднимается прошлое. Те отложения, тот мертвый мир, что когда-то грозил пространству. И всё это наваливается на восприимчивых. Мой сын, переживать грозовые ночи в юные годы — это как время и вечность одновременно. Ты не знаешь: убить ли себя или бросить на произвол судьбы, чтобы нашелся кто-нибудь, кто тебя полюбит.
Молодой человек:
Я вижу образы. Прошлое душит воспоминаниями. Мое будущее проступает слабо.
Мать:
