Знаю, что бригадир Володя сказал ему пару ласковых, но в спасении трактора больше других был занят; в конце концов, его стараниями и вытянули «С-100».
Хлеба нынешним летом созрели рано. Озими стоят мощные, те, что успели посеять в срок, не помешала им ныненняя засуха, в каждом колосе по тридцать — тридцать два упругих, словно бы высвеченных изнутри зерна.
Те озими, что посеяли почти в мерзлую землю потощее, реденькие, но тоже выспели. Яровые много хуже, а пересеянные поля и вовсе сирые. Овсы побелели рано, скосить их не успели, подоспели хлеба.
Кажется, еще Геродот писал, что неумелые хозяева стараются объяснить свои неудачи природными условиями. В прошлом году дожди, в этом засуха. Не помню я ни одного такого года, чтобы удовлетворил сельхозника. Но хорошо помнятся мне поля, обработанные и засеянные по всем правилам такой древней и мудрой науки — земледелия, они в любую погоду хороши.
Грустно как-то началась нынешняя страда. Сколько себя помню, рядом с трудом землероба всегда был праздник.
На покосы уходили с песней, с шуткой, даже с плясовой, позднее митинги устраивали, собрания — праздник, а за ним недолгий и всегда поспешный, всегда в полную силу покосный труд. А уж на жатву — говорить нечего. Была в этом дне какая-то высокая и мудрая святость, чистота была: ведь шли не просто на работу — но хлеба жать. И это часто, так часто повторяемое слово «урожай» всегда прикладывалось в первую очередь к хлебной ниве. Многое менялось на земле, но тяжелые зерна славянской речи неизменны в нашем языке: жатва, хлеб, урожай, жить.
Володя раздал комбайнерам огнетушители, на каждую машину по два, и доски с красной печатной строкой: «Жатве 1981 года ударный труд!»
— Повесьте! Без этого в поле не выезжать. — И совсем буднично: — Рязань, ты поезжай на Выполех, будешь косить на свал.
И Саша, взяв под козырек и стукнув как можно сильнее каблуками, полез на комбайн.
Я помню, как на эти земли в день жатвы приезжало из района начальство, специально распределяли на бюро райкома, кто в какой колхоз поедет. На поле, с которого предстояло начать жатву, приплетались старики, бежали дети, шла молодежь. Вся деревня, все село собиралось. И совершалось какое-то таинство, которое долго еще держало душу возвышенно, и хотелось делать и делать добро, и люди, те что жали всю ту пору, становились необыкновенными людьми. И этот традиционный праздник, это таинство сохраняло в них азартный и чистый дух, не позволяя в чем-либо унизиться, пока силы и труд прикасались к хлебу.
Саня выехал в поле и одиноко ползал по нему до восьми часов.
Накосил всего три гектара. Часто останавливался, отлаживал комбайн, менял что-то, что-то перетягивал.
Нарядчица спросила на следующее утро бригадира Комплексной бригады Андреича:
— Жатву-то показывать в сводку?
— А то как же?
— Сколько скосил?
Саня стоял рядом и улыбался. Открыл рот, чтобы ответить, но Андреич опередил:
— Пиши пятнадцать гектар!
Саша так и остался с открытым ртом, стараясь справиться с правдой, которая готова была сорваться с языка. Справился, принял гордый, осанистый вид, хотя что такое пятнадцать гектаров для нивы? Но все-таки пятнадцать не три! И ребенку ясно.
— Знаешь как намучился? Ребра ноют, — сказал неожиданно и заулыбался.
— Ладно, замолчи, — отмахнулась нарядчица. — Я, Андреич, у него в шесть вечера была, и двух гектаров не скосил.
Саня весело подмигнул Андреичу:
— Я дотемна валил.
— Валил, валил! — сказал Андреич. — Пиши в сводку пятнадцать гектар.
Володя одернул свой пиджачок, в разговоре этом он не участвовал, заполняя путевые листы.
— Поезжай и вали нынче до вечера, — сказал Андреич Сане.
— Это как же до вечера, Андреич? Нынче до двенадцати всех комбайнеров собирают на семинар. Будут учить всех новому...
— Я сказал, будешь валить, о новостях тебе ребята расскажут.
— Ладно, — легко согласился Саня и, скорчившись, застонал: — Ох, Егоровна, наломался, и ребра и поясница болят, вот навалялся вчера.
— С чего болят, каждому известно... И чего навалял, тоже все знают, — нарядчица вписала в сводку пятнадцать гектаров.
Этой весной Саня породнился с Николаем Егоровичем. Тот перешел жить к его сестре в соседний совхоз.
— С тремя бабу взял, — гордо говорил, слегка подвыпив. — Буду растить, воспитывать.
Несколько недель они с Саней не разлей водой были, гостевали друг у друга.
Николай Егорович взял расчет в совхозе и подался в строители-монтажники жилитной конторы.
Навестить свояка Саша приехал как-то на тракторе. Возвращался из гостей поздно, а утром Володя сообщил мне:
— Убился Рязань!
— Как?
— В больнице. Перелом ребер, кажется, позвоночника... Трактор под яром в реке лежит...
Увиделись мы с Сашей спустя три месяца.
— Здравия желаю, — взял под козырек сразу двумя руками. Он был улыбчивый, веселый и легкий, как всегда.
— Чем занимаешься?
— Бюллетеню.
— Поумнел?
— Очень немножко, — глаза его весело играли. Он за болезнь пополнел, и лицо его стало еще добрее и безмятежнее. — Я, Николаич, с погашенными фарами шел. Там ведь ездить запрещено. А как упал — не помню.
— Ну и что же теперь будет?
— Что? — удивился он.
— Накажут тебя?
