Ваня был мал ростом, кругл лицом, черные глазки прятались за высокие сибирские скулы, улыбка, всегда немного робкая, топорщила толстые губы. Был он и верно из сибирской деревни, любил ее, хотя и без всякого высокомерия к городу, обожал Юру, признавал его лидерство и писал стихи скромные, но порою строфами своими входившие в обиход «наших». Наши-то были таланты! «Я рожден в деревянном задумчивом доме, где лениво дымит труба, где русская печь в своих жарких ладонях румяные держит хлеба».
Поэзия была нашим языком, нашим ключом к новому, на наших глазах преображаемому миру – так нам тогда казалось. При этом она была и повседневной речью, и чудом – такая у нас была компания. Ну и, конечно, русские поэты, как же без этого: пьянки, конфликты в общежитии, презрение к сытым и домашнему уюту – в полный разнотык, скажем, с теми же Ваниными строчками, – и влюбленности в состоятельных, благополучных барышень, выражавшиеся через обличение их благополучия и состоятельности. Дырки на носках и обтрепанные обшлага. «Кто честной бедности своей стыдится и все прочее…»
Все началось с «Керосинии». В один не прекрасный день у Юры написалось (настаиваю на «написалось», а почему – увидите чуть позже) стихотворение. Так потом сложилось, что я видел только первую книжку Юры, вышедшую значительно позже, – там этого стихотворения быть не могло, и печатал он его или нет, не знаю. Кому ни читаю – не слышали. Поэтому – вот оно, цитирую по памяти:
Год примерно 1958. Ну, куда бы вы, нынешние, пошли со стихотворением, которое вас самих озадачивает неожиданной резкостью позиций и выражений? Юра пошел в партком Литинститута и со словами: «Вот, написалось…» прочел бледнеющим от страха профпартлитераторам эту самую «Керосинию».
Не стану пытаться воспроизвести внутренние монологи присутствующих. Могу только поручиться, что в поступке Юры если чего не было, то вызова. Он на самом деле не знал, как поступить с «написавшимися» стихами.
В парткоме запахло жареным. Но это все же были недолгие годы либерализации, и потому Юрин поступок доверено было об судить комсомольской организации Литинститута.
О, эти наши комсомольские собрания конца 1950-х – начала 1960-х! С какой легкостью в их накаленной атмосфере пафос истины вступал в свободную химическую реакцию с пафосом доносительства. Катализатором, как правило, были личные карьерные соображения. У меня от тех самых годов сохранился черновик двух статей для стенной газеты. В первой я обвинял в безнравственности целый курс своих коллег по Институту восточных языков за то, что они на комсомольском собрании обвинили во всех смертных грехах своего сокурсника, пойманного на воровстве, не найдя слов в его защиту. «Да, он украл, – с тем самым пафосом истины писал я, – но почему вы сразу, без борьбы поверили, что он – вор?! Значит, у вас и раньше были причины думать о нем плохо! Что же вы молчали о них?!» – за все эти восклицательные и вопросительные знаки ребята собирались меня отлупить, но почему-то передумали. И тогда я написал вторую статью, о том, что они не решились это сделать, опасаясь за свои выездные характеристики, а стало быть, и за будущие поездки за границу, то есть за свою карьеру.
