На этих словах Ядвига смертельно побледнела, что-то прошептала и крепко сжала пальцами кубок с разбавленным вином. Мягкий металл кубка стал прогибаться под твердыми пальцами герцогини.
28 ноября у премьер-министра начался плеврит. Он лежал на сугробе подушек очень бледный, полностью поседевший, с остриженными усами, невероятно худой, с судорожно бьющимся сердцем.
Во время болезни кардинала при нем находились его ближайшие родственники и близкие друзья; маршалы Брезе, Ла Мейльере и г-жа д'Эгийон также не отходила от кардинала.
- Я волей случая оказался возле Его Высокопреосвященства 2-го декабря, - сделал упор на эту фразу граф.
Состоялся консилиум. Великий министр был окружен врачами в темных одеждах, которых явно больше интересовала дискуссия, нежели больной. Монах обтирал ему сухие потрескавшиеся губы влажной тканью, под покрывалами угадывалось натужное дыхание изможденного тела, в кулаке, выступавшем из манжета, был крест. У герцогини д'Эгийон вырвался всхлип. Господин кардинал через силу повернул голову, осклабился и прошептал: "Вы, моя обожаемая племянница, правда думали, что я бессмертен?"
Король приехал навестить кардинала и вошел к нему в сопровождении Вилькье и нескольких адъютантов. Ришелье, увидев подходящего к постели короля, немного приподнялся.
- Государь, - сказал он, - я знаю, что мне пришла пора отправиться в вечный, бессрочный отпуск, но я умираю с той радостной мыслью, что всю жизнь посвятил на благо и пользу отечества, что возвысил королевство вашего величества на ту степень славы, на которой оно теперь находится, что все враги ваши уничтожены. В благодарность за мои заслуги, прошу вас, государь, не оставить без покровительства моих родственников. Я оставлю государству после себя много людей, весьма способных, сведущих и указываю именно на Нуайе, де Шавиньи и кардинала Мазарини.
- Будьте спокойны, г-н кардинал, - ответил король, - ваши рекомендации для меня священны, но я надеюсь еще не скоро употребить их.
При этих словах кардиналу была поднесена чашка с яичными желтками. Король лично подал ее кардиналу.
После того, как король ушел из покоев Ришелье, кардинал попросил. Что бы к постели подозвали мэтра Шико.
Услышав имя медика Ядвига отпустила кубок, подняла голову и стала внимательно слушать.
Досточтимый мэтр подошел с некоторым испугом к постели больного.
- Шико, мой дорогой, я вас прошу не как врача, а как друга, сказать мне откровенно, сколько остается мне еще жить? - спросил кардинал у медика.
- Вы меня извините, Ваше Высокопреосвященство, - отвечал лекарь, - если я вам скажу правду?
- Для того-то я вас и просил к себе, - заметил Ришелье, - ибо к вам одному имею доверенность. И вы, мэтр, знаете почему…
- Ваше Высокопреосвященство и возлюбленный падре! - с каким-то тихим отчаянием начал отвечать Шико, - Через сутки вы или выздоровеете или умрете. Я думаю, что это кризис.
- Благодарю, - свистящим шепотом произнес Ришелье, - все бы вы давали такие точные ответы!
К вечеру лихорадка значительно усилилась и пришлось еще два раза сделать кровопускание. В полночь Ришелье пожелал причаститься. Когда священник приходской церкви Сент-Эсташ, где кардинал был крещен после рождения, вошел со святыми дарами и поставил их вместе с Распятием на стол, специально для того приготовленный, кардинал сказал:
- В скорости я предстану перед Судией, который будет меня судить строго! Путь осудит меня он, если я имел иные намерения, кроме блага церкви и государства!
Больной причастился, а в 3 часа был соборован. Со смирением отрекаясь от гордости, бывшей опорой всей его жизни, он обратился к своему духовнику:
- Отец мой, говорите со мной как с великим грешником и обращайтесь со мной как с самым последним из ваших прихожан.
Священник велел кардиналу прочитать "Отче наш" и "Верую", что тот исполнил с большим благоговением, целуя Распятие, которое держал в руках.
А прекраснейшей из герцогинь Парижа, мадам д'Эгийон сделалось дурно, подруга ее госпожа Вижан проводила герцогиню домой, где ей пустили кровь.
4 декабря врачи перестали давать лекарства. Однако племянница привезла какого-то врача, который дал кардиналу странную блестящую пилюлю, и тому полегчало.
Все вздрогнули ибо основание кубка сжимаемого Ядвиго со страшной силой с треском распалось.
- Cholera! - прошептала миледи Сомерсет, - Это очевидно "вечно живущее лекарство" - пилюля из ртути и других ядовитых соединений! Jezu! Как я ее ненавижу… Продолжайте, любезный граф!
Сам Ришелье не верил своему мнимому выздоровлению.
В полдень он едва слышно произнес склонившейся над ним племяннице:
- Моя горячо любимая Ла-Комбалетта, я ухожу… Мне тяжело и не хотелось бы видеть своим посмертным взглядом страдания дорогой для меня… Прошу оставить меня… Молю!
Герцогиня предчувствую свой близкий обморок тотчас вышла. Едва племянница закрыла за собой дверь, как кардинал впал в беспамятство.