Прошло более двадцати лет, и в 2006 году я снова оказался в Берлине, теперь уже по своей воле. Надо сказать, что для описания вкуса шульцевых колбас слов нет: этот продукт надо не кушать даже, а вкушать. Ноги сами понесли в Потсдам. Путь лежал через похорошевший Восточный Берлин и навевал мысли об успехе немецкого либерального проекта и крахе российского. Может быть, отечественным либералам стоило начать с защиты мелких лавочников-предпринимателей? С создания институтов и механизмов их политического представительства на постоянной основе? Или с оплаты проживания в домах убежденных коммунистов для ветеранов диссидентского движения? Например, поселить Новодворскую в квартире Проханова и посмотреть: кто выживет? А может, и мудрить не нужно, а начать просто с вкусной колбасы?
Над знакомым домом красовалась новая, неоновая вывеска Die Schulzen Wfarste[137]. Дверь открыл незнакомый мужик, который, однако, вполне мог быть Петером Шульцем в молодости. Это был Йохан, внук Петера Шульца. Старый Шульц оказался прав: из Йохана вышел толк. Йохан запер лавку, и мы вместе прогулялись до тихого протестантского кладбища, где покоится раскаявшейся фашист Петер Шульц. Большая политика в последний раз вмешалась в жизнь старого патриота: 9 ноября 1989 года — в ночь падения Берлинской стены — его хватил инфаркт[138]. Фрау Кэтрин Шульц была ещё жива, но никого не узнает и мало что помнит[139]. Только своего Петера, которого, оказывается, любила.
Клаус Шульц, сын Петера Шульца, все-таки окончил университет, получил диплом учителя и преподает историю в школе. Особенно яркими у него получаются уроки о марксизме, который вместе с нацизмом входит в учебный курс для старшеклассников. По завещанию старого Шульца, дом и семейная лавка достались его жене Кэтрин и внукам — Йохану и Анне. Йохану пришлось немало попотеть, чтобы выкупить две трети и стать единоличным хозяином дела. В этом ему изрядно помог «самый лучший еврей на свете» Генрих Планк. К тому времени он стал одним из крупнейших в Евросоюзе специалистов по корпоративному праву, мультимиллионером, сменил белый «Мерседес» на белый вертолёт. Но у адвокатов в Европе не принято бросать клиентов. «Банковские клерки чуть ли не в струнку вытягивались, прочтя в документах все титулы моего поручителя, мэтра Планка», — похвастался Йохан. Анна Шульц, получив солидное приданое, вышла замуж за врача-бельгийца и переехала к мужу. «Мы редко видимся», — посетовал Йохан.
В «лавке Шульца» пятый век подряд сидит Шульц. Он торгует колбасами, зарабатывает на свой шнапс и собирается расширять дело. Его больше не привлекает ни нацизм дедов, ни марксизм отцов. Он ворчит на евробюрократов, на цены, на налоги. Он не знаком с утверждением У Черчилля «Демократия — худшая форма правления, не считая всех прочих». Но, когда услышал от меня, — посмеялся и согласился.
Мы выпили с ним «йорш».
Плохо человеку, когда он один.
Горе одному, один не воин —
Каждый дюжий — ему господин,
И даже слабые, если двое.
Но если в партию сгрудятся малые —
Сдайся, враг, замри и ляг!
Партия — рука миллионопалая,
Сжатая в один громящий кулак.
1. Ностальгия.
Предыдущий рассказ несколько выпадает из общего строя книги. Он посвящён событиям давним и довольно наивен. Зачем же я стал мучить читателя мемуарами из собственного «пионЭрского» детства? Потому что ребёнок, каким я был тогда, глуп, но не туп. Знаний у 12-летней зверушки мало; им просто неоткуда взяться. Но взгляд остёр и замечает детали, мимо которых равнодушно пройдёт взрослый. Для умудрённого жизнью это «воздух», не заметный, пока его хватает, а ребёнок увидит и удивится. Но суть (и дьявол) именно в деталях. Можно на тысяче страниц распинаться о нацизме, социализме и демократии. Читатель запутается на 300-й, а автор на половине тома перестанет понимать сам себя и впадёт в логическое противоречие. А можно описать с натуры жизнь обычного человека, скажем, мясника, хлебнувшего горя в различных общественных конструкциях. Последнее представляется гораздо более ценным.
