Бесшумно поднялись на четвертый этаж, остановились перед дверью с табличкой «25». По телевизору, видимо, передавали футбол, потому что из двадцать шестой квартиры доносился гомон и неожиданно раздался мальчишеский крик:
— Пенальти! Пендаля им!
Тихонов достал из заднего кармана пистолет и переложил его в левую руку. В правой он держал ключ. Поплевал на него — чтобы не скрипел в замке. А может быть, на счастье. Вставил в скважину и неслышно повернул. Шарапов толкнул дверь плечом, и они вбежали в квартиру. Было тихо, сумеречно, пусто…
— Ушел, гад! — простонал Тихонов. — Ушел только что! Вон сигарета в пепельнице еще не догорела…
Оперативники заканчивали обыск. Дворничихи-понятые тяжело вздыхали, томились. Тихонов сидел перед Лизой, равнодушной, серой, безразличной. «Как зола в печке…» — подумал Тихонов.
— Скажите, Лиза, — протянул он ей листок с черными каракулями, — куда он вам собирается звонить?
— На работу, наверное.
— А сюда он может вернуться?
— Может. Только вряд ли.
— Он свои вещи все забрал?
— Нет. Вон его костюмы висят.
— Володя, ты смотрел его вещи? Ничего нет? — обернулся он к Шарапову.
— Как щеткой вычищено. Вот только в плаще посадочный талон на самолет.
— Ладно, внеси в протокол, потом разберемся.
— Лиза, как же вы не знаете, где он живет?
— Так вот и не знаю. Не интересовало это меня. Мне важно было, чтобы он рядом…
— У него свое жилье в Москве или он снимал?
— По-моему, снимал комнату.
— Ну район хотя бы знаете?
— В Останкине где-то. Кажется, он говорил, что на Мавринской улице. Да-да, на Мавринской. Мы как-то в Ботанический сад ходили, и он сказал, что здесь неподалеку живет.
— А номер дома или квартиры?
— Не знаю. Помню только, что в старом домишке жил…
— Почему вы думаете, что в старом?
— Он жаловался всегда, что нет ванной, а он привык каждый день принимать.
— Ладно, и на этом спасибо.
Подошел Шарапов.
— Ну, Владимир Иванович, что-нибудь интересное есть?
— Ничего.
— Оставляй засаду — и поехали…
Стемнело сразу. Солнце провалилось в тяжелые клубящиеся облака, как монета в прореху. Но прохладнее все равно не стало. И оттого, что тягучий низкий голос Эдиты Пьехи из динамика страстно твердил: «Только ты, только ты…», дышать было, казалось, еще тяжелее. Валя села в кресле у окна, щелкнула зажимом на задней стенке проигрывателя.
Изящная тонкая пружинка с грузиком на конце, незаметно прижавшись к подоконнику, свесилась наружу. За окном ярко вспыхнула зарница, похожая на далекую молнию.
Настраиваясь на нужную волну, Валя вставила в ухо крохотный наушник и негромко, но внятно произнесла в маленький микрофон:
— Луна, Луна, я Звезда, я Звезда… Прием.
Повторила. В наушнике раздался треск. Валя пробормотала: «Вот черт! Разряды сильные… Гроза будет».
После нескольких мгновений тишины раздался далекий, но отчетливо слышный голос:
— Звезда, я Луна, вас слышу. Прием…
— Докладываю. К наблюдению приступила, запрашиваю график связи… Прием.
— Вас понял. Имеете непрерывную связь с оперативным дежурным. Прием.
— Вас поняла. Отбой…
— Хошь сверху бросайся, — показал Тихонов на ажурный стакан строящейся телевизионной башни. Машины с визгом прошли поворот, фыркнули на последней прямой и влетели в ворота 138-го отделения.
— Брось гудеть. Найдем, — ответил Шарапов.
— Думаешь?
— А чего там думать? Факт, найдем, — расплылся круглым своим лицом Шарапов. — Ты думаешь, он тебе только нужен? Мы его полтора года ищем, ищем, и вот он только первый раз всплыл.
В дверях Тихонов пропустил Шарапова вперед, и они вошли в дежурную часть, жмурясь от света. Разомлевший от жары немолодой лысоватый дежурный говорил какому-то пьянчужке:
— Давно тебя пора лишить родительских прав, раз навсегда совсем. Ну, какой ты ребятам родитель? Горе им от тебя одно. Вот и поставим этот вопрос перед комиссией, раз навсегда совсем…
Пьяница горестно икал. Оперативники подошли к барьеру.
— А, товарищ Шарапов! — уважительно сказал дежурный. — Здравия желаю. Что приключилось?
— Поговорить надо.
Дежурный встал, позвал из соседней комнаты старшину:
— Быков! Замени меня, я с товарищами побеседую. Если этот, — он кивнул на пьянчужку, — будет проситься домой, не пускай покуда, пусть подумает о своем поведении, раз навсегда совсем…
В маленькой комнатке устоялся тяжелый запах ружейного масла, сапожной ваксы и крепкого табака. Дежурный открыл зарешеченное окно.
— Слушаю вас, товарищ Шарапов!
Шарапов коротко объяснил, что им надо. Дежурный задумался.
— Книг домовых-то у нас нет. В ЖЭКе они раз навсегда совсем. А паспортный стол давно закрыт. Прямо беда! Постойте, сейчас мы найдем Савельева, оперативника, это его территория, он ее как свои пять пальцев знает. Он вам сразу скажет, где можно искать. Поедет с вами, и возьмете того…
— Раз навсегда совсем? — спросил серьезно Тихонов.
— Что? — растерялся дежурный. — А, ну да!..
— Все ясно, — встал Шарапов.
— Так что, звонить Савельеву? — спросил дежурный. — Он живо будет…
— А где он живет? — поинтересовался Тихонов.
— Да здесь же, на Третьей Останкинской. Подождете?
